Ведь именно этого и добиваются от тех, кто переступит порог кельи, для того и дают новое имя. Вот, мол, существовала когда-то Ксения. Отныне Ксении больше нет, есть — Авраамия. Ксения была человеком с земными интересами. Авраамия — раба божья, ее интересует только то, что имеет отношение к царству небесному.
Так при входе в монастырь умирали Лидии, Наташи, Ольги. Вместо них нарождались Асклипиодоты, Голиндухи, Проскудии, Мардарии. Можно было из Нины превратиться в Христодулу, что в переводе с греческого означает «Христову рабу». Или стать Феопистией — «богу верной».
Обычно черную одежду надевают в знак траура по умершему. Но та, кто становилась монашкой, носила пожизненный траур по самой себе, по своим схороненным надеждам, помыслам, чувствам. Недаром же говорится — постриженный что отпетый.
И в самом деле, что ждало их за дверью кельи?
Конечно, ни о каком продолжении образования здесь и речи нет. Когда спрашиваешь у такой Авраамии или Поликсении, какое у них образование, они, как правило, отвечают «домашнее». «Домашнее образование» означает, что женщина умеет по складам читать, с грехом пополам писать. Настолько с грехом пополам, что лишь немногие могут подписаться полностью. И там, где требуется подпись, часто стоит крест…
Какой профессии можно обучиться в монастыре? Можно стать золотошвейкой — вышивать покровы золотом. Работа мелкая, кропотливая. К тридцати годам полуслепая сделаешься. Можно стать садовницей или огородницей. А то еще просвирницей — той, что ночью приставлена к печи просвирки печь. Работа эта тоже не из легких. Как говорится в пословице — «скачет просвирня и задом, и передом, людям не видно, так богу в честь». Завидной должностью считается должность ризничной — заведующей церковной утварью — или казначеи. Неплохо заведовать и свечным ящиком. Шутка сказать, распоряжаться всеми свечками! Вот, пожалуй, и все, чего можно достичь в монастыре.
Это, конечно, не считая продвижения по лестнице монашеской иерархии. А здесь также существуют свои ступеньки. Первая из них — послушница, вторая — рясофорная послушница, третья — монахиня. Говорят, нет такого солдата, который не мечтал бы стать генералом. Каждая монашка тоже мечтает стать настоятельницей. Однако пути, которыми приходят к настоятельскому месту, поистине неисповедимы…
…Авраамия в монастыре целых полвека, а настоятельницей так и не стала. «Родители мои были селяне, занимались хлебопашеством», — говорит она старые, забытые слова. Что знает эта несчастная дряхлая женщина о том, что творилось снаружи за эти пятьдесят лет? В 1917 году свершилась Октябрьская революция. Рушился старый мир. Народ поднял голову. Но для Ксении Тарасенко переворот заключался в том, чтобы перешагнуть порог и стать рабой, пусть божьей, но все-таки рабой. Теперь за стенами борются за коммунизм, за изобилие. Но что это для такой, как Авраамия, уже принявшей «великую схиму» — обет не вкушать ничего, кроме воды и хлеба?!
Любовь, дети, семья, завод, колхоз, театр, газета — эти слова здесь даже не произносятся, — ведь все это не существует для обрекших себя на монашество. Все радости жизни оптом принесены в жертву тому, кого по странной иронии называют всемилостивейшим.
Молитва богу и послух, то есть физическая работа во имя его же, — из этого состоит вся жизнь монашки.
Приглядевшись, я поняла, почему некоторые молятся до полного изнеможения. Если не молиться, время останавливается. Оно становится бесконечным, тягучим, как резина. Насельницы по опыту знают — чем думать, так уж лучше молиться. Молитва помогает скоротать ночные часы, гонит прочь мысли, всякие мысли, любые мысли…
В году, как известно, триста шестьдесят пять дней и триста шестьдесят пять ночей. Если помножить их на количество проведенных одной только Авраамией в монастыре лет, то есть на пятьдесят, то получится чудовищная цифра. Восемнадцать тысяч двести пятьдесят суток, монотонных, однообразных, схожих меж собой, как черные бусинки четок!..
Да, нелегко прожить их тут, эти увеличенные вдвое сутки. Я говорю «увеличенные», потому что в монастыре не существует ночи как таковой. Развинченные нервы мешают уснуть. Каждую ночь раба божия Авраамия распластывается на холодном полу и молит всеблагого о смерти. Широкие рукава ее черной мантии напоминают пыльные крылья ночной птицы. Как и та, она бодрствует всю ночь напролет. Лишь с первыми ударами колокола подымается Авраамия на слабые, дрожащие ноги, стукаясь о стены, спотыкаясь, бредет к выходу. Но, даже выйдя за дверь, она не ощутит света. Подобно жалкой ночной птице, схимница тоже слепа. И она лишь вперяется незрячими глазами в ту сторону, откуда где-то далеко за стеной должно всходить солнце…
Много таких, как Авраамия, в здешней обители. И Поликсения тоже стара и тоже слепа. И Филарета тоже… Я уже совсем было решила, что в монастыре одни старушки, когда случай свел меня еще с одной насельницей.
