Рясофорная инокиня Ореста еще молода и еще красива. Я говорю «еще» потому, что уже залегли на ее лбу глубокие морщинки и ранняя седина мелькает в черных густых волосах. А ведь лет инокине всего тридцать с небольшим!
Нет, Ореста пока не монашка — над ней не свершился обряд пострижения, помертвевшие от страха губы не произнесли сурового обета навечно остаться дщерью обители. Она всего лишь послушница, правда послушница рясофорная, так сказать повышенного типа, то есть получившая от настоятельницы благословение на ношение «рясофора» — рясы и клобука. Рясы, но не мантии, ибо носить мантию удостаиваются только постриженные.
Ореста каких-нибудь два года в монастыре. Как и другие, она тоже несет наложенный на нее послух. Но послух может быть легким, а может быть тяжелым — все зависит от того, станешь ли ты матушкиной фавориткой или нет.
Оресте не повезло — ее невзлюбили за откровенный нрав, за острый язык, за нетерпимость к лести. И вот, дабы выбить из нее строптивый дух, ей велено было таскать на себе ежедневно по двести ведер воды.
Я вижу, как согнутая в три погибели под тяжестью коромысла Ореста в который раз за день взбирается по крутой тропинке, ведущей от речки к огороду.
— Старайся, Ореста, старайся, раба божия, для бога небось работаешь, — подгоняет уставшую женщину помощница игуменьи, грузная старуха с оплывшим лицом. — Помни: монашке лень не к лицу. Небось в трапезной так по целой ковриге за щеку мечешь. Лучок-то с огорода украдкой полными сумками таскаешь.
Ореста меняется в лице — куском хлеба, пучком лука попрекают! А сколько она ведер на своих плечах перетаскала — это, видно, не в счет! И поворачивается же язык обвинить ее в лени! Да она вся высохла здесь, побледнела, похудела, в чем только душа держится. Будь мать в живых, она, наверно, и не узнала бы свою родную дочь. Эх, чуяло, видно, материнское сердце, когда противилась Лидиному уходу в монастырь…
Вечером в келье Ореста рассказала мне свою грустную историю.
…Два года назад была она Лидией Гридневой. Кончила школу. Потом курсы. Получила диплом работника торговли. Работала. Сперва заведующей отделом, потом целым магазином. Работа ей нравилась. Все шло хорошо. И вдруг однажды в ее магазине обнаруживается крупная недостача. Гриднева уперлась — не может быть этого. Откуда ей взяться? Потребовала расследования. Директор торга вызвал строптивую заведующую к себе и настоятельно посоветовал уладить дело без шума — а то… Угроза прозвучала весьма недвусмысленно. И пусть она и на будущее зарубит себе на носу, что с ним, директором, надо уметь сработаться.
После этого разговора смутные подозрения, которые бродили в голове у Лиды, подтвердились. Да, это не иначе как дело рук самого директора. Это он все подстроил, чтобы отомстить подчиненной, которая упорно отказывалась принимать участие в его махинациях. Уверенная в своей правоте, Лида попробовала побороться. Но тщетно. Запуганная напущенными на нее ревизорами, она махнула рукой и скрепя сердце внесла из своих сбережений недостающую сумму…
Но с той поры стали ее одолевать сомнения: если такое творится, существует ли вообще справедливость? Разочарование привело ее в церковь. В церкви сам отец Александр обратил внимание на новую прихожанку — она выделялась молодым лицом. Священник побеседовал с ней по душам. Пригласил еще заходить. Пришла. Раз, другой, третий. Отец Александр исподволь усугублял ее настроение. «Да, — грустно вздыхал он, — мирская жизнь — сплошной обман. Суета сует и всяческая суета». А потом стал надоумливать Лиду поискать справедливости в обители Христа…
Когда Лидия поделилась своими намерениями с матерью, та ужаснулась:
— Доченька! Да за что же ты сгубить себя хочешь во цвете лет?!
Лидия любила мать и не захотела нанести ей удар. В монастырь она пошла уже после ее смерти. И не только сама пошла — и младшую сестру с собой пойти уговорила: «Как-то ты одна останешься?…»
Так не стало Ольги и Лидии Гридневых и появились послушница Мардария и рясофорная инокиня Ореста. В монастыре показалось им страшно, пусто и одиноко. Да и что удивительного — ведь они были молоды и, в отличие от старушек — божьих одуванчиков, имели образование. А здесь им нужно было не только смирять свои желания, здесь и ум был обречен на бездействие. Неприятно поразило их неравенство: одних жестоко эксплуатировали, у других — что ни день сплошная масленица. Разочарование караулило их на каждом шагу. Осиротевшие сестры ожидали увидеть в настоятельнице вторую мать — ведь недаром же ее и зовут-то матушкой, — а матушка оказалась мачехой, черствой, неприветливой, деспотичной, падкой на лесть.
А какое недоверие царит в божьей обители! Заметила ли я ящички и комодики в коридорах?
Да, заметила. Меня еще страшно поразило, что каждый ящичек заперт навесным замком. Оказывается, у каждой сестры свой ящик и свой ключик, — келейницы, не доверяя друг другу, запирают и куски, и вещи, и огарки свечей.
