Наступает очередь давать показания подсудимому Карлину. Тому самому, что в две смены работал на отца Мину. Между тем как для родного отца не нашлось места в его доме.
Похоже, что за время следствия Карлин многое передумал.
— Содержать дальше келью у меня желание пониженное, — признается он. — Возьму в дом отца с матерью. Женюсь, своей семьей пожить охота.
Зал одобрительно гудит — давно бы так. А то, бесхитростная душа, знай себе ишачил на чернорясных объедал. Хватит. Пора за ум взяться…
Допрос обвиняемых закончен. Объявляется перерыв до завтрашнего дня.
…Уже третий день идет процесс, а народу в зале не убывает, а прибывает, хотя, казалось бы, прибывать уже некуда. Впрочем, теперь плотно стоят даже в проходе. Так что, пока вызванному давать показания свидетелю удается протолкаться сквозь толпу, проходит добрых пять минут.
Так вот как она выглядит, эта Сидония, которую сманили в странство после окончания семилетки! Однако теперь она уже больше не Сидония. Теперь она снова Зина Гарева, снова вернулась в школу, стала ученицей восьмого класса. Но сколько лет жизни загублено! Сколько молодости и здоровья потеряно! За годы, проведенные в схроне, Зина могла бы не только окончить школу, но почти окончить институт.
Как же гуманно подошла к этой самой Сидонии та самая советская власть, которую она, пусть по чужому наущению, но все же честила и хулила!
Гаревой помогли устроиться на работу, обеспечили общежитием, дали возможность учиться.
— Сейчас я, конечно, хожу в кино и в театр, — рассказывает девушка. — Раньше нам это запрещалось: душа неспокойная станет, говорили, неугодные мысли появятся. Ты молодая, увидишь в кино юношу, замечтаешься.
Сидящие в зале улыбаются.
— Теперь я смотрю на жизнь по-иному, — говорит Зина.
— И слава богу, — бросает реплику судья, и зал дружно смеется.
Безусловно, надо радоваться, что Зину вытянули из схрона. Еще вся жизнь впереди. Но вытянуть из схрона — это еще далеко не все. Не следует забывать, что целых восемь лет Зина не только звалась Сидонией, но и была ею. Да, черный монашеский платок на голове сменила нарядная шелковая косынка. Но вот мысли-то в самой голове не так легко сменить…
У Нины Моржовой на голове также цветастая косынка. Она учится в той же школе, что и Гарева. И работает на той же самой шелкопрядильной фабрике. Нина тоже в свое время променяла полную среднюю школу на «полный курс наук» в Янги-Юле.
— Скажите, пожалуйста, — интересуется общественный обвинитель, — вот вы сейчас работаете на фабрике. Что у вас там — разврат, самоубийства, рабство?
Нина краснеет:
— Что вы, ничего подобного у нас нет.
— А вот в янги-юльской школе вы переписывали стихотворение «Век», и там утверждается, — общественный обвинитель достает тетрадку и раскрывает ее на нужной странице, — там утверждается, что наш век — мрачный век, который «рабство, ложь, разврат и злобу всюду вырастил в делах…».
— Но мне же было только пятнадцать лет, когда я пошла в янги-юльскую школу, — оправдывается Нина. — Я не понимала еще, на какой путь я встала. Теперь я сознательно и добровольно порываю с ИПХС…
Конечно, это уже многое. Но не все, далеко не все. Мне захотелось узнать побольше о теперешней жизни Нины и Зины. И я отправилась на алма-атинскую шелкопрядильную фабрику.
В партбюро у нас сразу завязался оживленный разговор.
— У нас ведь их трое, — озабоченно говорит секретарь.
— Как трое? — удивляюсь я. — Зина и Нина.
— И Мира, — добавляет секретарь. — Как раз самая трудная из всех троих.
Вот как! Значит, и Мира, бывшая «старица Ника», тоже оказалась тут! На суде она еще не выступала.
— Мира в Ялте. Отправили лечиться, — разъясняют мне. — С нервами у нее сильно не в порядке… Живет она по-прежнему у матери. Мы бы хотели перетащить ее в общежитие, тут у нас коллектив дружный, рабочий, слушать про загробную жизнь охотников днем с огнем не сыщешь…
Побывала я в школе рабочей молодежи № 14, где учились Нина и Зина. Внешне все обстояло более чем благополучно — листаю классный журнал восьмого класса, где учится Гарева, — сплошь пятерки и четверки. Листаю классный журнал девятого класса, где учится Моржова, — пятерки по всем предметам, в том числе по биологии и истории.
Но меня все это не очень убеждает. Ведь этой же самой Моржовой долгие годы вдалбливали, что «наука бессильна дать ответы на все вопросы, в том числе и о происхождении человека», что «ответы на все может дать только религия».
У меня в блокноте были кое-какие выписки из тетрадочки Моржовой, из той самой, что была заведена ею в янги-юльской школе. Там, между прочим, красовалась такая хронологическая таблица: «От Адама до Потопа лет 2242, — аккуратным почерком, буковка к буковке было выведено Нининой рукой. — Зачатие св. Богородицы — в лето 5485. Адам жил 930 лет. Каин жил 900 лет».
Там были и аксиомы вроде: «Человек создан богом, творцом вселенной». Там старательно переписывалась церковнославянская азбука с переставшей существовать задолго до рождения самой Нины буквой ять. И стихи «Призыв к братьям», где фигурировали такие строки, как: «Ведь кругом духовный голод и царит сплошная тьма…»
