Теперь я просматривала другие тетради, написанные тем же почерком. На этот раз аккуратными буковками были выведены даты построения социализма в нашей стране. В сочинении по литературе пересказ из «Как закалялась сталь». В тетрадке по биологии крупными буквами выведено: «Человек происходит от обезьяны».
Преподаватели так и сияли. Наперебой протягивали тетради. И мне стало тревожно на душе. Выходит, что по мановению волшебной палочки все изменилось в Нининой голове? Я стала искать разгадку всей этой молниеносной перестройки. И нашла. Никакой перестройки вовсе и не произошло. Поговорив с самой Ниной, я убедилась, что пока еще происходит лишь добросовестная зубрежка. Раньше зазубривала библейские тексты, а теперь цитаты из Николая Островского; раньше допотопные даты, теперь — послереволюционные.
Мне припомнилось, как на суде общественный обвинитель поинтересовался, хорошо ли Сидония знает библию. Сидония подтвердила — да, знает, как же не знать, ее же саму в проповедницы готовили. Ушаков спросил ее, не задумывалась ли она над тем, почему им предлагали считать Авраама святым. Как же может быть святым муж, который отдает свою жену в любовницы да еще получает за это деньги? На этот вопрос Сидония так и не смогла ответить. Вопрос поставил ее в тупик, хотя книгу «Бытие», главу 12 она не только читала, но даже знала наизусть…
Я вспомнила об этом сейчас по ассоциации. Спросите ту же Гареву о чем-нибудь в рамках школьной программы, она ответит бойко, без сучка и задоринки. Но ответит от точки до точки. От «а» до «я». Прошпарит все подряд, все как по-писаному. Но не больше.
Формально, может быть, и правильно. А по существу — ученица восьмого класса остается при своем нетронутом как целина религиозно-идеалистическом мировоззрении. А ей ставят пятерки, которым, если разобраться по существу, грош цена.
И жаль, что педагоги из четырнадцатой школы не поняли того, что для бывших учениц бывшей религиозной школы новы не только предметы, не только сам материал, но и метод его усвоения. Их, бывших послушниц, безропотно, бездумно, механически, на веру привыкших воспринимать и зазубривать библейские догмы и сектантские притчи, предстоит научить самостоятельно мыслить. А это так же трудно, как научить ходить человека, у которого много лет не работали ноги. Так же медленно, как прозревшего после глазной операции приучают к свету, к гамме цветов…
Четвертый день идет процесс. У четвертого свидетеля миловидное лицо в светлых кудряшках, кокетливо повязанный пестрый платочек, по-модному сшитая шубка. Именно такой я и увидела впервые Маргариту Торцову.
— Я очень сожалею, что бесцельно прошли шесть лет моей жизни, — взволнованно говорит девушка. — За это время я могла бы получить образование и трудиться, как все советские люди. А я так ничего и не получила.
— А сердечно-суставной ревматизм? А разрушенную нервную систему? — уточняет судья.
Маргарита горько усмехается — да, чего-чего, а болезней разных она в схроне действительно получила…
После длинного дня в суде, еще более напряженного, чем предыдущие, потому что дело уже близилось к развязке, мы уезжаем с Маргаритой в редакцию.
В этот поздний час помещение толстого журнала пусто. Пишущие машинки отдыхают под брезентовыми пледами. Стопки бумаги в белехоньких ночных рубашках разлеглись прямо на столах. И только остро отточенные карандаши, как натренированные спортсмены, предпочитают отдыхать стоя. Мы с Маргаритой с удовольствием опускаемся в глубокие мягкие кресла и молчим. И только спустя какое-то время завязывается наш разговор. Тихий разговор по душам…
Маргарита рассказывала и при этом волновалась так, как будто ей еще сегодня снова предстояло пройти через все то, что, к счастью, уже стало неповторимым вчерашним. И по мере того как она вспоминала об этом вчерашнем, у меня на глазах исчезали кудряшки, пропадал блеск в глазах. Исчезла и пестрая косыночка, и по-модному сшитая шубка. И я снова увидела сидящую передо мной девушку в черном сарафане на двенадцати пуговицах и в надвинутом по самые брови черном платке. Бледная как полотно, стояла она на коленях и все била один земной поклон за другим. Била до тех пор, пока не упала замертво. Однако суровый белобородый старик не подошел к распростертому телу, не поднял, не брызнул водой в помертвевшее лицо. Только взглянул и тотчас отвернулся: «Авось не помрет, а помрет, так на все воля божья». И тонкие губы его снова зашептали привычные слова молитвы…
Маргарита жадно пьет воду из стакана, а потом, отдышавшись, продолжает вспоминать…
И тогда я снова вижу Маргариту все в том же черном сарафане, но комната, в которой она теперь находится, уже ничем не напоминает сырой и мрачный схрон. И белобородого тоже нет поблизости.
Маргарита смущена и взволнована новизной впечатлений и перемен, происшедших в ее жизни за какие-нибудь двадцать четыре часа. Накануне в схроне среди других членов организации обнаружили и ее. Следователь Рожков, сам отец троих ребятишек, пожалел отправить Маргариту в камеру. Вот так и вышло, что Маргарита очутилась в доме Владимира Дмитриевича.
