К вечеру я отправилась к Низямовой домой. Мне очень хотелось посмотреть обстановку, в которой предстояло жить Мире. Да, теперь она не будет прятаться в подполье, а поселится в комнате. Но сказать по правде, я сильно сомневалась, что от перемены места может произойти коренная перемена и в самом образе жизни вчерашней послушницы. Да, я знала, что Мира теперь работает, как будто собирается учиться. Но ведь после работы она будет снова возвращаться в келейную обстановку материнского дома. Много ли будет прока от нескольких часов, проведенных в нормальных человеческих условиях? Вот о чем думала я, разыскивая дом тридцать три по улице Красной. Уже на этой самой улице я повстречала девушку, которая пообещала проводить меня до самого дома. На девушке ловко сидело модное пальтецо, на ногах у нее были остроносые сапожки, в руках она держала портативный чемоданчик. Каково же было мое удивление, когда оказалось, что это и есть Мира, которая возвратилась домой с курорта на несколько дней раньше срока.
Всю дорогу она без умолку болтала о море, о солнце, о весне, о мимозах. Однако стоило нам подойти к дому, Миру как будто подменили. На лицо словно облачко набежало, бочком, как-то вся сжавшись, видимо стараясь как можно меньше обратить на себя внимания, Мира в одних носках (сапожки она бесшумно сняла в коридоре) вошла в комнату. И в нерешительности, так, с чемоданом в руках, застыла на пороге, пригвожденная взглядом «бывшей» матери и трех старух, которые также не спускали с нее своих красных, не привыкших к свету глаз.
— Чего рот-то разинула? — вместо приветствия зыкнула мать. — Поставь чемодан да отправляйся на свою работу. Раз своим умом жить решила, раз такая умная вдруг стала, гони мне денежки. Нечего у матери на горбу сидеть. Я с работы увольняюсь, хватит. Дочь хорошо зарабатывает, пусть покормит мать, раз советская власть тебе по тридцатке в получку отваливает.
Всю эту тираду Низямова выдохнула со злостью, с превеликой издевкой. В ее злобном умишке созрел план мести. Она, конечно, не могла не знать, что в ее сорок лет на пенсию не выходят, и, конечно, затеяла весь этот разговор с единственной целью поиздеваться над Мирой.
И она достигла своего — Мира истерически разрыдалась.
— Еще путевки выдумали давать здоровым девкам, а я, мать, того не заслужила, — снова как плевок бросила в лицо дочери рассерженная сектантка.
— Да вы хоть бы дали дочери в дом войти, — возмутилась я. — Ведь у нее порок сердца, поберечь надо.
— Умрет — похороним, — невозмутимо обронила она. Старухи согласно закивали головами: «На все воля божья» — и закрестились высохшими перстами. — Только, похоже, меня допреж ее со свету белого сживут, — задохнулась Марфа Дементьевна, и даже скулы у нее покраснели. — Вчера еле из суда выбралась. А сегодня на работе не давали шагу ступнуть. Каждый, вишь ты, до моих семейных делов касательство имеет. «Что ты, мол, за мать? И откуда только такие берутся?» За собой бы лучше глядели да бога помнили…
«Мать — типичная фанатичка, с психопатическими наклонностями», — думала я, возвращаясь в гостиницу. Конечно, будь Мира ребенком, такую мамашу непременно лишили бы материнских прав. Но почему сейчас, когда Мире всего девятнадцать лет, почему ее оставили в этих недобрых, злонамеренных руках? Неужели для Миры не могло найтись места в общежитии? Под общежитием я имею в виду нечто большее, нежели просто койка и тумбочка…
Судебное разбирательство подходит к концу. Уже допрошены все свидетели. Правда, отсутствует Надя Торцова. Она лежит на излечении в туберкулезной клинике. Отсутствует инокиня Звенислава — заведующая школой осуждена в Новокузнецке. Отсутствует и Градислава — она уже полгода работает швеей, вышла замуж и теперь ждет ребенка. Похоже, что бывшая преподавательница янги-юльской школы решила начать новую жизнь…
И снова раздается строгое: «Суд идет!» И снова все встают. Но на этот раз не садятся — сейчас будет оглашен приговор.
— «Именем Казахской Советской Социалистической Республики…» — негромкий голос председательствующего отчетливо слышен в настороженной тишине. Вспыхивают рефлекторы. Два перекрестных луча слева и справа запеленговывают четверых подсудимых. Их выхваченные из темноты фигуры, высвеченные до единой пуговки, напоминают инцидент на границе, при котором мне довелось однажды присутствовать. Тогда пограничники напали сперва на след нарушителей, а потом настигли и их самих. Эти странные люди, пустившиеся по странной дороге, тоже нарушили границы советской законности. И тоже задержаны с поличным. Так и кажется, что они, как и те там, в лесу, поднимут руки, сдаваясь под тяжестью неопровержимых улик. Впрочем, они это сделали иначе — в покаянных последних словах…
Да, в ходе следствия обвинительное заключение полностью подтвердилось — «святые деяния» прямо подпадают под действие Уголовного кодекса: нарушение паспортного режима, причинение ущерба здоровью граждан, отказ от исполнения гражданских обязанностей, хранение и распространение литературы, в которой содержатся клеветнические измышления, и т. д. и т. п.
