Все это теперь было непреложно подтверждено в суде.
И все же приговор гуманен. Весьма гуманен. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда Казахской ССР учитывала обстоятельства, которые не только отягчают, но и смягчают вину подсудимых. Коллегия приговорила Богатырева — Яблонского — Серафимова к семи годам лишения свободы в исправительно-трудовой колонии строгого режима, Перевышина и Васильева — на пять лет каждого, а Карлина — на три года.
Изъятую церковную литературу решено передать в фонды республиканских библиотек. Брошюры и рукописи по одному экземпляру хранить при деле, остальные использовать для атеистической пропаганды…
Итак, процесс окончен. Начали отбывать наказание и матерый ипэхэсовец — «старейший преимущий», и дезертир с поля битвы и с фронта труда в мантии проповедника, и велеречивый тунеядец Васильев, и оглашенный Карлин.
Получили паспорта и прописались на постоянное жительство в советском обществе и Нина Моржова, и Зина Гарева, и Маргарита Торцова, и многие другие бывшие рабы божьи, чьи фамилии здесь нарочно изменены, чтобы их прошлое не тянулось темной тенью в их будущее.
Казалось бы, все в полном порядке. Но вот сейчас-то самое время разобраться — почему вообще возможны такие странные вещи? Я уверена, в наше время претерпели бы изменения даже литературные герои прошлого. Существуй сейчас Плюшкин, ему не оставалось бы ничего другого, как заведовать палаткой утильсырья. Ноздрева привлекли бы на пятнадцать суток за мелкое хулиганство, а тунеядца Обломова заставили бы как миленького работать на поле. Но почему же такими окостенелыми остались герои Мельникова-Печерского, все эти старцы, еще сто лет назад прикрывавшие камилавкой не только скудость волос, но и убожество мыслей? Почему умудрились они не только выжить, но и, набив переметные сумы вредными идейками, пуститься в странствие, на этот раз уже не по царской России, а по Советскому Союзу? Процесс недаром назвали показательным. Он действительно многое показал — и вред религии, и сектантскую активность, и, чего греха таить, не только вялость антирелигиозной пропаганды, но подчас и незаинтересованность, безразличие к судьбе человека. И в этом, я думаю, и есть лазейка для ловцов на религиозную приманку…
Как внимательно я ни изучала дело, ни в одном из объемистых томов я так и не нашла показаний многих свидетелей. Правда, их не вызывали в суд повесткой со штампом «явка обязательна», и тем не менее они должны были явиться по долгу совести. Обязаны были ударить в набат, поднять тревогу. Но они не явились. Не ударили в набат. Не подняли тревогу. Они промолчали — предпочли быть немыми свидетелями. Отсутствовали родители, встревоженные тем, что их веселая резвушка вдруг стала отказываться от кино, что ученица нормальной средней школы зачитывается какими-то допотопными книгами, безусловно не вошедшими в историю литературы. Отсутствовали педагоги, обеспокоенные, что их учащиеся с некоторых пор начали сторониться коллектива. Отсутствовали пионервожатые, взволнованные тем, что пионерка вдруг сняла галстук. Отсутствовали соседи, жившие поблизости, бок о бок с домами благодетелей и видевшие, как новые владельцы, едва успев купить дом, торопливо обносили его глухим забором…
Не потому ли удается церковникам улавливать человеческие души, что они не проходят мимо сбитого с толку неудачей, мимо огорошенного несчастьем, наконец, мимо просто находящегося на распутье человека? Ведь тот же Карлин рассказывал, что после трехлетней службы в армии вера, привитая ему матерью, сильно ослабла. Что же произошло дальше?
Демобилизованный Карлин начинает работать на производстве. Ему нравится работа, он начинает присматриваться к новому для себя коллективу. Он колеблется — туда или сюда? Причем уже больше склоняется именно сюда. Конечно, попади Карлин в настоящий коллектив, где им бы по-товарищески заинтересовались, все могло бы обернуться иначе. Но на производстве интересовались не настроениями новичка, а только его производственными показателями. Лишь бы он работал «с хорошим качеством» (так, кажется, написано в вашей характеристике, товарищи из домостроительного комбината?). Но зато отец Мина и не думает отступать — уж кто-кто, а он-то сразу почуял — подменили Карлина в армии, вот-вот уйдет совсем из-под влияния. И не успевает Карлин опомниться, как ему преподносят в подарок домик — бери себе на здоровье, милый человек, хозяйствуй. И всего-то что от тебя взамен потребуется — пустяк, сущий пустяк: открыть дверь странным людям. И не успевает оглашенный Карлин опомниться, как он уже становится благодетелем. А хорошо себя проявит — так того и гляди и келейником стать удостоится.
