Мария Николаевна, Галя и я устраиваемся в лесу. Кругом трещат под топорами деревья — нещадно уничтожается отличный строевой лес. Но божьим людям все нипочем. Где-то, теперь уже неподалеку от нас, бдительная охрана продолжает неусыпно сторожить узлы.
На этот раз Николаевне тоже что-то не спится.
— Пойдем-ка, Яковлевна, — манит она меня, — покажу тебе наших апостолиц. Они чудеса творить могут. С самим богом в общение входят. У нашей Натальюшки двенадцать апостолиц. Как у самого Иисуса Христа.
Мы подходим к костру, вокруг которого сидит множество людей. «Публика» крестится и почтительно молчит. Сухопарая женщина с маленькими черными глазками, чувствуя себя в центре внимания, произносит каждое слово с интонацией плохой артистки провинциального театра:
— И вот вам, сестры и братья во Христе, живой пример. За неверие отнял спаситель у Марии Абатуровой мужа и оставил ее одну с детками-малолетками. Явились мы к ней, как сам-то преставился, царствие ему небесное, — рассказчица небрежно крестится, — и говорим ей, вдове-то: «За неверие наказание тебе послано, за неверие. Покайся перед всевидящим. Пляши у гроба. Смирение свое покажи».
Слушатели ахают: виданное ли дело — плясать у гроба! Не кощунство ли?
— Смирение это, смирение перед вседержителем! — говорит «апостолица».
— Ольга Челгакова, — почтительным шепотом поясняет мне Николаевна. — Святая женщина!
Святая громко сморкается и только собирается продолжить, как сидящая рядом женщина вдруг испускает жуткий, нечеловеческий крик.
— Тихо! — раздается властный голос. — Евдокия с богом говорить будет.
Челгакова досадливо кусает губы…
…Евдокия Карпова начинает трястись как в пляске святого Витта. В отсвете костра виден огонь безумия в ее глазах. Она выкрикивает какие-то бессвязные слова и корчится в судорогах.
— У нее же самый настоящий приступ эпилепсии, — тихонько говорю я Николаевне.
— Да помолчи ты, Христа ради! — досадливо обрывает меня она. — Веры в тебе настоящей нет, Яковлевна, вот ты и не можешь постичь мистического смысла.
Мистический смысл! Помнится, Поль Гольбах в своем «Карманном богословии» весьма тонко заметил, что это — «смысл, в котором никто ничего не понимает или который делает еще более темным то, что надо было бы объяснить». По лицам сидящих вокруг я вижу, что определение это весьма точное…
Мы возвращаемся к своему месту. Галя тихонько плачет и все целует фотографию мужа. «Коленька, дорогой мой», — приговаривает она сквозь слезы.
— Не сотвори себе кумира, — строго выговаривает ей Николаевна. — Нашла себе Коленьку. Не на того Николая молишься. — И она сует Гале замусоленный образок Николы…
К нам пристроилась какая-то бойкая бабенка. Она то и дело выспрашивает, кто, откуда и зачем идет. Николаевна словоохотливо дает ей «интервью», в котором, к сожалению, упоминается и моя скромная особа. Держится Николаевна с новой попутчицей весьма почтительно. На привале даже бегала за водой и мыла ей ноги.
— Чего это вы ее так обхаживаете? — не выдержала я. — Она куда здоровее вас, а вы воду для нее таскаете.
— А ты вспомни изречение, — укоризненно выговаривает мне Николаевна, — не нужны нам праведники, нужны угодники. Может, я через нее самому Николе-милостивцу угожу.
— Это каким же образом?
— Ох, Яковлевна, и темна же ты, темна. Да ведь это же одна из наших апостолиц…
На том разговор наш и кончился, а бабенка куда-то исчезла…
…Но вот сидим мы, полдничаем. Глядим, откуда ни возьмись прибегает наша апостолица:
— А я за вами, сердешные. На Натальюшку снизошло, пророчествовать будет.
Николаевна с Галей, не дожевав куска, сорвались с места. Я устремилась за ними, как бегун, которому не терпится порвать ленточку финиша. И все же апостолица финишировала первой. Она провела нас сквозь плотное кольцо людей и поставила впереди, в «литерном ряду».
Натальюшка лежала на земле с воздетыми к небу руками. Глаза ее были закрыты — впрочем, неплотно, как у играющего в жмурки, который подглядывает, чтобы схватить зазевавшегося.
— Знаю, зачем ты идешь, страдалица, — указывая на стоящую неподалеку от нас старушку, слабым, потусторонним голосом возвестила ясновидящая. — Хворь тебя одолела.
— Одолела, матушка, одолела, родимая! — поддакнула старушка.
Толпа благоговейно закрестилась, как перед каким-то невероятным откровением, хотя, чтобы сказать это, достаточно было взглянуть на опухшую, замотанную в старый платок старухину ногу.
— И зачем ты идешь, девушка, тоже мне знак свыше подан! — Рука метнулась в сторону нашей Гали.
Галя побледнела и потупилась.
— Бросил тебя муж, и идешь ты теперь к Николе-угоднику, чтоб вернул он твоего Колю.
— Правда, — побелевшими губами прошептала ошеломленная Галя.
— И все-то ей ведомо, — почтительно прошептала Николаевна.
— Правду, истинную правду открыла, — зашелестели кругом.
— И ты о муже своем у Николы-заступника просить идешь, — ткнула в Николаевну ясновидящая.
— Истину дано тебе читать в людских сердцах, угодница божья, — Николаевна отвесила низкий земной поклон.
Стоящие кругом истово крестились: вот, мол, действительно, ничего не скажешь, отмечена богом.
