Полураздетая Галя стеснительно озирается по сторонам, сбрасывая по очереди предметы своего туалета. Хотя ей и хочется вернуть в семью непутевого мужа, в душе она явно сомневается в помощи «святого угодника». Еще вернется или нет, бабушка надвое сказала. А вот сраму не оберешься — это уж точно.
Раздевшись до рубашки и решив пожертвовать Николе носовой платок, я тоже лезу в воду. Ох, до чего же она холодна и грязна, проклятая. Черт с ним, с гриппом, не подхватить бы какую-нибудь чесотку.
— Быстро же ты отмолилась, Яковлевна, — с укоризной выговаривает мне Николаевна, которая с посиневшим носом продолжает полоскаться возле берега.
Стуча зубами, выжимаю рубашку и спешу натянуть платье, — как-никак теплее.
— Который бог вымочит, тот и высушит! — Николаевна, демонстративно не вытираясь, натягивает платье прямо на мокрое тело. Рубашки у нее уже нет: вместе с молитвой она брошена в реку.
Истово крестясь и икая от холода, готовится к омовению грузная старуха. За пазухой у нее мыло: оказывается, у него есть чудодейственное свойство — даже хозяйственное, по восемь копеек кусок, оно спасает от порчи.
— А то и еще средство есть, — поясняет мне старуха, — против сердца две иглы крест-накрест воткнуть. Еще вернее. Только боязно, как бы не наколоться.
Видимо, старой боязны не только швейные иглы, но и иглы холода. Оно и понятно — у бедняги ишиас, купание, конечно, не сойдет ей даром.
— А потом уж я прямиком в больницу, на процедуру, вот, бог даст, и пройдет поясница. — Осенив себя крестным знаменьем, старуха с перекошенным лицом бросается в волны.
— Никола вездесущий! — доверительно шепчет, стоя у самой воды, но не входя в нее, худенькая, скрюченная старушонка. — Сам видишь, ревматизма меня одолела. Так уж сделай милость, чтоб хоть спину-то разогнуть можно было. Спаси и помилуй-ти меня, Никола-чудотворец. А живу я в деревне Старичонки в крайней избе, и зовут меня Марией, а фамилия моя — Старикова. Ты уж попомни, святой отец! — И осторожно, чтоб не замочить ног, она бросает в воду старенькую, как она сама, косынку…
— Возрадуйтесь, болезные рабы божие, исцелятся язвы ваши телесные и душевные! — кричит высокий костистый старец Игнат Палкин, тот самый, что шел в шапке с белым крестом. — Прозрел я! Прозрел! — И он старательно, напоказ таращит глаза и вращает белками. — Чудо свершилось! Чудо!
Новые и новые нижние юбки и рубахи уплывают по течению. Однако — удивительное дело! — у кого ни спросишь, никто так и не «бысть здрав» посредством чуда. Двадцать лет, с трудом таща скрюченную ногу, адресуется в небесную канцелярию Мария Андреевна Старикова. Не стала зрячей и ее сестра Екатерина Андреевна…
Зато в приемном покое местной больницы едва успевают принимать больных.
— Паломник? — привычно осведомляется регистраторша, заполняя графу «профессия».
— Он самый, родимая, он самый.
— И в прошлом году лечились? — строго допытывается она.
— А то как же, лечились, родимая, лечились!
В приемную выходит старичок доктор.
— И ведь каждый год такая история, — вздыхает он. — Паломничество к святым местам заканчивается паломничеством в больницу: кто стер ноги, у кого дизентерия, у кого сердечный приступ. А какой источник заразы обслюнявленные иконы!
Паломники молча вздыхают. Доктор безнадежно машет рукой.
— На что жалуетесь? — спрашивает он стоящего ближе всех.
— Мы не жалуемся, — испуганно моргает глазами тот. — Жаловаться грех, всё от бога. Только вот дышать тяжело, — и он надрывно кашляет.
Доктор выслушивает грудь, спину — так и есть, двусторонняя пневмония.
— Все под богом ходим, — силясь подавить приступ кашля, бормочет старик.
Мне хочется побыть немного одной, подумать, записать кое-что. В поисках уединенного местечка бреду вниз по течению. Людей становится все меньше и меньше. И вот наконец совсем безлюдный берег. Только одинокая фигура маячит неподалеку. Рыбачит, видно. Я вижу, как забрасывается в воду удилище. Интересно, какая здесь водится рыба? Но… рыб такой странной формы я никогда еще не видывала. Ба, да это же кальсоны! А другая «рыбина» — нижняя юбка. Подхожу поближе.
«Рыбачка» молча бросает на меня сердитый взгляд и продолжает вылавливать плывущую по воде одежду. На прибрежных камнях уже сушится много вещей…
…Я взбираюсь по крутому склону и попадаю в рощу. Уютно примостясь на мховой подушке, открываю блокнот. Вдруг рядом раздается хруст. Что это? Люди руками сдирают с деревьев кору, точно козы.
Дело, оказывается, в том, что само слово «паломник» происходит от латинского «пальма». После хождения к святым иерусалимским местам полагалось приносить пальмовую ветвь. Но где взять пальму в средней полосе России? Вот и придумали заменитель — сосновую кору. Благо, в свое время служители культа объявили святыми и деревья, под которыми «являлся» образ Николы.
Возле реки паломники перебирают груды песка в поисках священного камня с изображением Николы. Камень этот якобы помогает от всех скорбей и от всех болестей. Но уж и пот катится градом, и в глазах рябит от напряжения, а никто так и не находит заветного камешка.
