В этот момент, к моему ужасу, палец божьей избранницы уперся в меня.
— Оставил тебя возлюбленный супруг твой, и идешь ты молить о возвращении его…
Теперь мне ясно было, откуда «снизошло» на ясновидящую…
— Прости, господи, подай, господи, помилуй, господи! — на десятки голосов зашептала толпа…
С первыми лучами солнца мы, перекусив всухомятку, отправляемся в путь-дорогу. Проносится слух, что какой-то женщине плохо. Я с тревогой думаю, что здесь, в пути, будет трудно помочь ей. Впрочем, кое-что я и сама могу сделать. Однако выяснилось, что в моей помощи она не нуждается.
Возле лежащей на земле женщины стояла «сама» Натальюшка. Женщина ахала, охала, стонала и хваталась за сердце. Натальюшка, стоя на коленях, истово молилась.
— Никак кончается. — Сердобольная старушка утерла набежавшую слезу.
Натальюшка поднялась с колен.
— Встань и иди! — обратилась она к распростертой на земле.
Та не пошевелилась.
— Встань и иди! Именем господа нашего приказываю тебе!
Веки больной дрогнули, глаза открылись, она медленно зашевелила кончиками пальцев.
— Встань! — приказала ей Натальюшка.
Женщина медленно приподнялась.
— Иди.
И она пошла. А потом бросилась целовать Натальюшкины руки.
— Как мне благодарить тебя за спасение!
— Все в руце божьей, а мы лишь исполнители воли его, — смиренно повторяла Наталья, не отнимая рук.
Люди полезли за деньгами, и обильная лепта потекла в карман организаторов чуда. В излеченной я узнала ту самую апостолицу Анну Гущину, которая за сутки до своего «исцеления» бойко семенила рядом с нами, выспрашивая все, что могло потребоваться для очередного чуда.
Шествие трогается…
Особняком шагает группа мужчин. Они как бы показывают, что избрали особенную тропу.
— Истинно-православные христиане странствующие! — презрительно кривится Николаевна. — А в чем их христианство, скажи на милость, если они попа не признают, а церковь им, видите ли, не нужна? Даже паспорта свои рвут. А бабы так прямо и говорят: «Нет у меня ни имени, ни фамилии, я невеста Иисуса Христа, живу на Христовой земле…»
«Интересно бы свести знакомство с этими истинно-православными, но уж очень они обособленно держатся», — думаю я про себя.
Еще одна ночь, еще полдня пути, и вот наконец Великорецкое. Ноги у меня стерты в кровь, я вся в пыли и грязи.
— Окунешься в святую воду, и сразу все как рукой снимет, — успокаивает Николаевна.
До революции торжественно и пышно входили паломники в село. Сам губернатор принимал участие в церемонии. Тысяч пятьдесят — шестьдесят народу собиралось в этот день. На этот раз чествовать именинника собралось не много народу. Но все-таки собралось…
Паломники останавливаются на площади у церкви. На церкви табличка: «Памятник архитектуры. Охраняется государством. Повреждение строго карается по закону». Ничего себе охраняется, если паломники хозяйничают тут, как на постоялом дворе!
Однако сегодня церковь закрыта. Местный поп занедужил именно под праздник, лежит в городской больнице.
Под палящими лучами солнца ходоки терпеливо ждут от своих организаторов указаний: как, что, куда. Вот тут-то и начинается новое чудо.
Из середины черного клубка вдруг раздается кликушеский крик: «Вижу!» Извиваясь и дергаясь, женщина начинает выкрикивать, что вот, мол, она, Натальюшка Белоусова, в этот час и в эту минуту сподобилась лицезреть в небесной высоте самого святого Николая.
Кое-кто боязливо крестится, другие иронизируют:
— Ишь, наговорит тоже, святого видела. Да он же невидим.
— А он в виде птички, — подает голос Белоусова.
— Уж не этой ли? — кто-то из местных жителей насмешливо тычет пальцем на взметнувшегося над церковным куполом ястреба.
— Да ты не огорчайся, Натальюшка! — бережно поднимает ее с земли Гущина. — А то сама куда не надо попадешь!
Она, видимо, имела в виду психиатрическую больницу, где ясновидящая уже не раз бывала на излечении.
Однако, как ни странно, именно это еще более упрочило за Белоусовой славу святой: «В потустороннем мире вращается, с никому не видимыми ангелами разговоры разговаривает». Пожалуй, у Белоусовой есть все анкетные данные, требующиеся для возведения в сан святой. Стал же святым Симеон Столпник, вся святость которого состояла в том, что залез он на столб и просидел на нем, не слезая, целых тридцать два года.
…Но главное чудо впереди — оно должно произойти на реке. Держится упорный слух, что стоит только потереть бельем больное место и бросить это белье в мутные волны, как течение унесет вместе с исподним и все напасти.
И вот мы устремляемся к реке. Паломники скопом, без различия пола и возраста, презрев стыд, нагишом лезут в мутную воду. Я застываю в растерянности: нырять в холодную воду мне мало улыбается. Кроме того, по реке снуют на лодках дружинники. Стыдно.
— А ты чего медлишь, Яковлевна? — Николаевна уже в чем мать родила стоит на свежем ветру.
— Да вроде бы холодновато, — я зябко передергиваю плечами.
— Божье тепло, божье и холодно, — убеждает меня Николаевна и стоически погружает в воду покрытое пупырышками от холода тело.
