— Ищите и обрящете! — подогревают угасающий пыл божьи люди. И ажиотаж возобновляется…
У ворот кладбища сидят целые толпы нищих, калек, слепых, всяких уродов, которые хором поют «Лазаря». Молодые поповичи и мещанские мальчики… сидят… с чернильницей и кричат: «Кому памятцы писать? Кому памятцы?» Бабы и девки окружают их, сказывая имена; мальчишки, ухарски скрипя пером, повторяют: «Марью, Акулину, Степаниду, отца Иоанна, Матрену — ну-тка, тетушка, твоих-то… Вишь отколола грош, меньше пятака взять нельзя: родни-то, родни — Иоанна, Василису, Иону, Марью, Ефросию, младенца Катерину…»
Почему этот отрывок взят в кавычки? Да очень просто — он написан Герценом более ста лет назад. Но вот передо мной новейшие иллюстрации к — увы! — еще не устаревшему описанию.
— Подайте на хлеб копеечку! — гнусавит Палкин, сума которого топорщится от доброхотных подаяний.
— Подайте для праздника господня, телу во здравие, душе во спасение от своих трудов праведных! — гнусавит мужчина с подозрительно красным носом.
«Рыбачка», которую я видела на берегу, теперь с неистово орущим ребенком на руках ловит свою добычу из карманов жалостливых прохожих. Одни подают, другие проходят мимо.
— На водку-то небось никто не просит, а только на чай, — презрительно бросает парень, видимо из местных.
— Ох, грех великий во имя господа на пол-литра собирать! — Грузная старуха, та самая, у которой за пазухой был кусок мыла, одаряет «рыбачку» мелкой монеткой.
— Да у этого нищего с наших-то копеечек три дома куплены, — зло говорит сухонькая старушка и проходит, так ничего и не подав Палкину.
— А пропиши ты мне памятцы, мил человек, — просит старуха у мужика с чернильницей. Тот с готовностью кивает. — Во здравие Милки, чтоб отелилась она бычком.
— Да что ты, мать моя? — ершится писец. — Белены, что ли, объелась? Милка-то, похоже, корова будет? Кто же это молится во здравие рогатого скота?
Рука с тридцатью копейками нерешительно повисает в воздухе.
— Да уж ладно, так и быть, отпишу. — Писец быстро хватает деньги, опасаясь, как бы подательница не раздумала.
…Вечереет. Пора подумать о ночлеге. Некоторые паломники устроились у знакомых. Большинство расположилось прямо так, на чистом воздухе. В Доме колхозника переполнено командировочными. Спать под открытым небом — перспектива не очень приятная. И я решаюсь попроситься в детский дом.
— Вы что думаете, у нас здесь странноприимный дом, что ли? — вскидывается на меня директорша. — Правда, детей мы специально увезли на трехдневную экскурсию. Комнаты у нас пустуют. Но таких, как вы, мы принципиально не пустим. Ну, старики темные — это еще куда ни шло, но вы-то, может быть, даже учительницей работаете. Представляю себе, чему могут научить такие учителя-паломники.
Я стоически выслушиваю до конца всю тираду. Итак, выбора нет. Не ночевать же где-нибудь в кустах. Придется, видно, открыть свое инкогнито.
— Корреспондент? — директор с удивлением вертит в руках мое удостоверение личности.
Конечно, я понимаю, что в натуральную величину моя личность выглядит не совсем солидно для работника печати. Скособоченные каблуки на растоптанных туфлях, чулки со спущенными петлями, измятая от ночлега в лесу юбка.
— Тогда извините, — говорю я, чувствуя неимоверную усталость, и гордо поворачиваюсь к выходу. Что ж, корреспондент не балерина, ему не танцевать на сцене парижской «Гранд-опера», обойдусь и без великорецкого отеля.
Но тут директор вдруг сменяет гнев на милость, и меня ведут в изолятор. Сказать по правде, даже если бы там оказались больные дифтеритом, я бы и то согласилась ночевать на постели, покрытой простыней. Но, к счастью, в изоляторе только девочка, которая вывихнула ногу, играя в волейбол. Едва мы с ней успели разговориться, кто-то забарабанил в окно и над подоконником появился мальчишечий вихор.
— Эх ты, клякса, все лежишь, — презрительно скривил губы носитель вихра. — А в селе такое делается! Тоже мне богомольцы! Комсомольский патруль прямо не успевает поднимать этих пьяных и разнимать их драки. Ну, бросай болеть! — И вихор исчез так же молниеносно, как и появился.
Я заторопилась на улицу. Село гудело, как растревоженный пчелиный рой. Особенно людно было возле магазина.
— Продавай вино, тебе говорят! — изо всех сил работая локтями, орал нищий с подозрительно подогнутой ногой. Нищий с красным носом тоже был здесь. Теперь не только нос, все лицо его побагровело, видно было, что он основательно хлебнул. Неподалеку под забором, возле неистово кричащего ребенка, валялась вдребезги пьяная «рыбачка». На ее рябом одутловатом лице застыла блудливая улыбка.
— Ну что с ней, проклятущей, делать. — Какая-то посторонняя женщина подняла с земли ребенка и, пытаясь успокоить, приложила к груди.
— А вы ее знаете?
— Парашку-то Игумнову? Да кто у нас не знает эту пьянчужку из Кирова? Первого-то ребенка у нее по суду отобрали, так она второго завела, чтоб попрошайничать было выгоднее. Сама нажрется водки, а младенец голодует.
Ребенок жадно сосал, как будто боялся, что ему так и не дадут поесть досыта…
