И вдруг поглощенный своими веселыми мыслями Хасан замечает, что через окно ползет змея. Присмотрелся, а это веревка извивается, черно-белая, шерстяная веревка, какую плетут в их краях. Чудеса, да и только! Но вот следом за веревкой начинает кто-то спускаться. Вор, конечно. Разве честный человек полезет в окно?
— Аллах! Да это же Ислам. Парень из соседнего селения.
Сначала Хасан думал, что жулик подбирается к его овечкам. Тем более что на подмогу спустились еще двое. Однако, когда Ислам крикнул: «Берем живую или мертвую!» — и бросился не к перегородке, где смачно жевали во сне мериносы, а к кровати, где спала Ганира, Хасан понял: вор задумал, как овцу, похитить его дочь. Но не тут-то было. Девичьи руки мертвой хваткой вцепились в непрошеного гостя, а Хасан, которого отнюдь не прельщало ни с того ни с сего стать тестем, принялся обрабатывать упавшего с потолка жениха вдоль спины. Бросилась на подмогу и старая Айша. Тогда в руках одного из сообщников блеснул нож. Истошно закричала бедная старуха. Сбежались соседи…
Тщетно били копытом нетерпеливые кони. Их седоков увезли на милицейской машине…
…В милиции незадачливый похититель разошелся вовсю. Судить его за девчонку? Да что они все, с ума, что ли, спятили, если хотят из-за одной блохи жечь одеяло?! И что, собственно, произошло? Птица летит на зерна, муха — на мед. Ему пришлась по вкусу Ганира. Он же не Меджнун какой-нибудь, чтобы отправиться в пустыню умирать от безответной любви к какой-то Лейле. Все обстоит проще простого: где камыш, там и быть буйволице.
— Кстати насчет буйволицы, — уточняет следователь. — Помнится, что ты уже раз отсиживал за кражу?
— Ну и что из этого? — невозмутимо пожимает плечами Ислам. — Люблю рисковать: будет удача — мацони поем, не будет — выпью айран.
— Пытались ли вы отговорить обвиняемого? — спрашивает следователь у соучастников.
Их двое. Молодого зовут Ахмед. Пожилого зовут Мамед. Но хотя оба они принимали самое активное участие в похищении, мнения их на этот счет резко расходятся.
— Сперва я его удерживал: и зачем, говорю, такая страсть? Для чего девчонку красть? Ее можно просто так уговорить, — с сердцем говорит Ахмед. — А он мне в ответ: «Нет, просто так не уговоришь. Сам понимаешь: что во мне хорошего? Я не Фархад. Ради женщины гору рыть не буду». И чего только я с ним связался, неразумный. Вот уж поистине: прибежал на запах кебаба, а увидел — осла клеймят!
Второй соучастник, Мамед, держится высокомерно. Прежде всего он гордо заявляет, что по отцовской линии он не более не менее как прямой потомок Магомета. А уж колхозный бригадир, так сказать, по совместительству. Что ж, он охотно скажет свое мнение, да будет милость аллаха над родителями слушателей.
— Ислам действовал правильно. К чему объясняться девчонке в любви? В коране прямо сказано: «Мужья стоят над женами за то, что аллах дал одним преимущество перед другими». Иншалла — если будет угодно аллаху, исполнится еще наше желание, как исполнилось ваше, — заключает он, истово перебирая четки той самой рукой, которой пустил в ход нож…
О, если бы вы только знали, как возмущены были жители гор! Однако кое-кому пришлось явно не по душе, что не зазвучат во дворе Хасана звуки дафа — свадебного барабана. Что не будут ломиться подносы от жирной халисы — плова с курицей. Что не удастся полакомиться сладкой гатой с сахарной начинкой и промочить горло сухим винцом. А главное — что сорвалось все это по милости какой-то девчонки, которая задумала сама распоряжаться своей судьбой.
— Да помнишь ли ты, что сказано в коране? — строго вопрошал отца Ганиры старый сеид — «святой» Шамиль, который появился в доме уже наутро. И притом не один — с целой делегацией стариков из того селения, откуда был родом незваный жених.
Хасан даже растерялся. Как он может знать, что говорится в коране по такому поводу, если он вообще не помнит ни одной суры?!
— Так вот, — наставительно продолжал Шамиль, — там прямо сказано: «А тех, непокорности которых вы боитесь, увещайте… и ударяйте их». Ты же, вместо того чтобы проучить строптивицу, подаешь в суд на того, кто хотел ее осчастливить.
— Но она вовсе не хочет быть им осчастливленной! — возмутился Хасан.
— Что значит — хочет или не хочет? С каких это пор стали считаться с желанием девушки? — побагровел Шамиль. — Разве сам Хасан в свое время не действовал по законам, чтимым предками? Пусть ответит: умыкал он Айшу или не умыкал?
— Ну, допустим, умыкал, — согласился Хасан.
— Ага! — торжествующе изрек Шамиль.
Но тут Хасан вскипел. Так ведь то происходило добрых полвека назад! К тому же они любили друг друга. Но препятствием для их любви стал калым, который ему, бедняку, пасшему чужие отары, не под силу было выплатить родителям невесты. Отсюда ведь и пошел обычай тащить девушку, как вещь, которую не по карману купить…
…Недаром говорится, что беседа как бурдюк: пробей дырочку, и потечет. Долго еще пытались прибывшие парламентеры урезонить несговорчивого отца.
