И хотя монастыря как такового нет, но и по сей день ответственная съемщица дома номер сорок три Мария Степановна Дубик значится в этой книге под монашеским именем настоятельницы Валерии. А Ксения Григорьевна Сокил — сестрой Нимфадорой, а Ирина Степановна Бородиевич — сестрой Марией. Но не только монашеские имена сохранили от старых времен здешние обитательницы. Хотя поустраивались они работать в больнице, медицинские сестры живут по-прежнему, как живали «сестры во Христе» за монастырской оградой. Они только послушно расписываются в ведомости, а вся их зарплата тут же, у кассы, безропотно вручается ими старшей медсестре Дубик, то бишь настоятельнице. А дома они так же бьют поклоны и так же несут свой послух, как делали это двадцать лет назад. Возможно, и сейчас еще в заветных сундучках хранятся пересыпанные нафталином освященные желто-голубые флаги бандита Бандеры. А в «капличке» отправляют нелегальные богослужения бывшие униатские служители униатского культа, судимые в недавнем прошлом за антисоветскую деятельность.
Нет ничего удивительного, что именно в дверь особняка на Тестовой вошла однажды поздним вечером некая «сестра Тадеуша».
Официально Текля Рудько — подданная одного из европейских государств — ехала навестить свою больную матушку, которая проживала где-то в Великомостовском районе. Неофициально у «сестры Тадеуши» были другие задания… Когда, навестив матушку, заботливая «дочь» собиралась уже отправиться восвояси, оказалось, что в подошвах ее туфель и в одежде припрятаны злобные антисоветские фальшивки, которые она получила от «сестер служебниц» и намеревалась переправить за кордон по назначению.
Нет, в этот раз кресты, которые везла Д., тоже не дошли по назначению. Не дошли они ни в дом на Тестовой, ни в коттедж на улице Добролюбова, ни в особняк на улице Гагарина, где бельгийская подданная Алиция Поппе — «сестра Елизавета», бывшая настоятельница бывшего монастыря святого Викентия, собрала под свое крылышко двадцать восемь бывших монашек…
Во Львовском историческом музее хранится прелюбопытная колода старинных игральных карт ручной работы. На всех картах нарисованы попы и монахи. Так, на десятке бубен изображены целых десять священников сразу — один с крестом, другой с хоругвью, третий со свечой и т. д. Король бубен представляет собой священника с кадилом. Но особенно интересной показалась мне крестовая дама в виде коленопреклоненной монашки с черным крестом на лбу. Вертя в руках карту, я обнаружила на задней стороне — «рубашке» — чуть заметный крестик, ловко вписанный в общий фон. Непосвященному ни за что бы не увидеть эту неприметную отметину. Зато тот, кто «крапил» карту, мог безошибочно определить, что это была за дама.
Побывав в особняке на Тестовой, я по ассоциации вспомнила эти карты: еще и сейчас пытаются вести игру некоторые старинные крестовые дамы. Но ведь репутация-то у них крапленая.
…Это была очень странная комната. Когда я переступила ее порог, мне показалось, что я попала в какую-то костюмерную, где хранится реквизит давно сошедших с подмостков религиозных мистерий. Чего-чего тут только не было! И пышные облачения, и громадные связки четок, и антиминосы — освященные тряпицы с зашитыми сбоку святыми мощами, и церковная утварь. Ни дать ни взять — костюмерная! Так оно на самом деле и было. Я ошиблась только в одном — это была не костюмерная, вернее, не только костюмерная. Здесь давались и представления. При закрытых дверях. При занавешенных наглухо окнах. Без зрителей, ибо каждый сам являлся участником. Все разыгрывалось как по нотам — сначала главный герой торжественно облачался в пышные одежды и становился в позу. Остальные действующие лица разбирали необходимые атрибуты: четки, молитвенники, библии. Звенел колокольчик. Тушился свет. И при колеблющемся пламени свечей начиналось действо. Чувствовалось, что роли затвержены назубок, мизансцены четко разработаны «режиссером-постановщиком». Облаченный без запинки произносил монолог — сперва нес околесицу про власть божью, потом нес околесицу про советскую власть. Статисты в это время помалкивали. По ходу пьесы им в этом акте не положено ни одной реплики. Зато по окончании проповеди они брали свое — брякнувшись на колени, битый час бубнили речитативом. Под конец на свет божий извлекались бутылки. Впрочем, артисты настолько входили в свою роль, что вино с этикеткой «Черные глаза» вкушали с благоговением, как кровь Христову, а бутафорские облатки из импортных заменителей сходили за божью плоть. У иных, особенно разыгравшихся, выступали даже слезы умиления…
По окончании спектакля пышные одежды вешались обратно на плечики, четки клались на место, а пустые бутылки Юлия сдавала в палатку…
