Юлия Твердохлеб, на квартире которой все это происходило, никогда не была монашкой. Но с детства воспитанная в религиозном духе, малообщительная, неразговорчивая санитарка оказалась настоящей находкой для сестер из больницы. Тех самых сестер, которые помимо красного креста на рукаве носили металлический на груди. Для начала с ней участливо поговорили — «как с сестрой во Христе». При случае помогли деньгами. Пригласили к себе. А потом в скромную Юлину квартиру в доме № 7 по улице Кутузова зачастили гости.
Впрочем, время от времени гости являлись поодиночке. Тогда из сундука извлекались кипы свежеотпечатанных фото, на которых раскрашенный или черно-белый Христос был изображен либо в глубоком одиночестве, либо в обществе апостолов, или, на худой конец, среди овец.
— И сколько же за такой лик? — осторожно осведомлялся гость, критически рассматривая всевышнего анфас и в профиль.
— Двадцать ликов — двадцать рублей, — бойко отвечала хозяйка.
— Побойся бога, — пробовал поторговаться покупатель. — Ему же красная цена — полтинник.
Продавщица принималась истово креститься и уверять, что всемогущего продают даже ниже себестоимости, даже себе в убыток. В конце концов покупатель махал рукой — двадцать так двадцать. Когда-то Христа продавали даже за тридцать сребреников.
— Не возьмете ли заодно и четок по дешевке? — Юлия с проворством профессиональной продавщицы рассыпала связки коричневых, черных, белых бусинок с крестиком посередине.
Но от четок, как правило, открещивались. Юлия вздыхала и с сердцем бросала связки назад. «И чего их не берут? — удивлялась она. — Вон сестры рассказывали, у первых-то монахов-пустынников вовсе простая веревка была, вервие называлась. По завязанным узлам им, беднягам, неграмотным, отсчитывать молитвы приходилось. Не чета этим четкам. Эти — такие красивые, блестящие, модные, из пластмассы. Известно, не у нас сработаны — заграничные штучки. И ведь сколько раз цену снижали, а все равно не берут». Юлия с недоумением принималась подсчитывать выручку, заранее предвидя недовольство сестер.
И не понимала Юлия, что спрос на четки не повысится, даже если дельцы от религии изобретут какие-нибудь электросчетные четки, которые будут механически отсчитывать число отбитых поклонов и оттверженных молитв. Даже если снабдить эти четки автостопом. Потому что и тогда от этого модернизированного приспособления будет за версту нести средневековьем. Ведь для того, чтобы сбыть этот лежалый товар, потребовалось бы сотни людей поставить на колени. А люди хотят ходить по земле с поднятой головой и вести счет не поклонам и молитвам, а домам, построенным своими руками, полезным ископаемым, добытым из недр земли. Вот поэтому четки уже давно стали у нас уцененным товаром…
Обычные почтальоны ходят с черной сумкой через плечо. У этой почтальонши голова покрыта черным платком, а почта спрятана за пазухой.
Когда над городом сгущаются сумерки, неприметная черная фигурка принимается разносить корреспонденцию. Адреса она знает наизусть, адресатов — в лицо.
Осторожно осмотревшись по сторонам, почтальонша шмыгает в знакомую подворотню, взбирается по знакомым лестницам. Костлявой рукой стучит условным стуком в знакомые двери.
— Слава Иисусу! — перешагивая порог, приветствует почтальонша адресата.
— Навеки слава! — отвечает адресат.
Теперь все в порядке. Теперь можно спокойно вынуть Христа из-за пазухи и передать в собственные руки получателя, и высланный наложенным платежом крестик или бесценную посылочку с четками. Впрочем, на этот раз у почтальонши особенно торжественный вид.
— Вот, рабы божии, — с умильной улыбкой значительно шепчет она, — вручаю вам билет в рай, — и сует в руки оторопевших адресатов глянцевитый кусочек бумаги, на котором что-то напечатано убористым мелким шрифтом.
— А когда отправляться-то? — испуганно осведомляется застигнутый врасплох раб божий.
Почтальонша укоризненно качает головой. Вот, ей-богу, неразумные. Ведь это не какой-нибудь аэрофлотский билетик, на котором проставлено время отлета. Отбытие пассажира, летящего не куда-нибудь, а прямо в рай, не предусмотрено никаким расписанием. Но оно может произойти каждую минуту — «когда господь захочет». Но вот ехать до рая можно по-разному.
Озадаченные пассажиры робко интересуются, как бы проехать побыстрее. И тогда почтальонша подробно растолковывает правила, которые, впрочем, черным по белому оттиснуты на билете. Те, кто примет мученичество при жизни, будут мчаться в рай на курьерском поезде. На скором отправятся те, у которых жизнь не жизнь, а сплошное покаяние. На пассажирском покатят живущие по церковным заповедям. А уж те, кто уверует в силу всемогущего только на смертном одре, пусть пеняют на себя — будут трястись по жесткому тарифу в четвертом классе.
Адресаты озабоченно вздыхают — попасть на курьерский, конечно, мало шансов. Пристроиться бы хоть на пассажирский.
