Шумно выдохнув, я кивнула. Он лениво улыбнулся в ответ, взял меня за руку и повел за собой. Украшенные гирляндами окна, за некоторыми из которых виднелись силуэты людей, светились теплым желтым светом. На входных дверях висели хвойные венки с колокольчиками и ярко-красными лентами. Вдоль ведущих к ним дорожек выстроились запорошенные снегом гномы в костюмах Санты, фигурки оленей и снеговики. Почтовые ящики украшали длинные сверкающие сосульки. Из труб на крышах поднимался в небо белый дымок, навевающий мысли о мохнатом коврике у зажженного камина и кружке горячего глинтвейна в замерзших руках…
Напротив одного из таких домов мы остановились. Хватка на моей ладони стала жестче. Взгляд стоящего рядом мужчины рассеялся и помутнел. Он смотрел в окно, за которым играли смеющиеся дети, пока я вглядывалась в серые глаза, пытаясь угадать его мысли.
Внезапно раздавшийся за спиной скрип подействовал на нас двоих как выстрел сигнального пистолета, заставив вздрогнуть и резко обернуться. Возле дома напротив я увидела пожилую женщину в вязаной шапке и сером пальто, низ которого был испачкан мокрым снегом. Я знала ее, она временами заглядывала в «Нору», но имени не помнила. Не обращая на нас внимания, она довольно ловко для своего возраста орудовала деревянной лопатой.
– Миссис Голдштейн! – чересчур громко выпалил Харди.
Она прекратила счищать снег с дорожки и подняла голову. Их взгляды встретились. Женщина нахмурилась.
– Простите, мы знакомы? – удивленно спросила она, после чего подняла шарф к лицу, защищаясь от безжалостных порывов горного ветра.
– Э-э… Вряд ли, – после небольшой паузы ответил Рид и судорожно сглотнул.
Я практически почувствовала, как прошлое наваливается на него тяжестью снежной лавины. Женщина, будто что-то вспомнив, прищурилась. Ее желтые резиновые сапоги громко заскрипели, когда она стала подходить к нам ближе.
Рид попытался отступить, но быстро сдался.
– Ладно, черт, да. Я жил здесь когда-то… очень давно.
– Грейсон… – удивленно выдохнула она, и поседевшие брови спрятались под шапкой. – Грейсон Купер?
Услышав это имя, Рид на секунду замер. Затем решительно кивнул.
– Рад был увидеть вас, миссис Голдштейн.
Узкие бесцветные губы внезапно расплылись в лукавой ухмылке.
– В детстве ты звал меня тетушка Бекки и утверждал, что я пеку лучшие в мире брецели.
Немного оттаяв, Харди выдавил легкую улыбку.
– До сих пор не понимаю, что вы в них добавляли. Все еще не ел вкуснее.
Женщина шутливо пригрозила ему пальцем:
– Даже не пытайся соблазнить меня своей сладкой улыбочкой, гадкий мальчишка. Этот рецепт я унесу с собой в могилу.
Ее слова окончательно разрядили атмосферу. Заметно расслабившись, Рид так же шутливо вздохнул:
– А я наделся…
– Ладно, вам повезло, – махнула она рукой. – Как чувствовала, что сегодня будут гости, и утром испекла пару штук. Заходите в дом, попьем чай. – Заметив мелькнувшую в его глазах нерешительность, женщина усилила напор: – На улице холодно, твоей милой спутнице нужно согреться. Да и у меня давно не было гостей…
Определенно, сопротивляться этой бойкой и решительной женщине было невозможно. Уже через минуту мы стояли в ее узкой прихожей, где на полу лежал мягкий коврик, а стены украшали черно-белые фотографии. Мы стащили с ног сапоги, повесили на деревянную вешалку парки, затем бросили перчатки и ободок с оленьими рожками на уютно устроившийся в углу массивный комод.
Просторная гостиная была обставлена так же просто: старенький диван, два кресла, журнальный столик и книжный шкаф. Все очень строго, без гирлянд и фонариков. Украшенная стеклянными игрушками ель оказалась единственным напоминанием о Рождестве.
Усадив нас на диван, Ребекка довольно быстро накрыла на стол, поставив в центр нарезанный крупными кусками яблочный пирог, который мы принесли. Без головного убора и при ярком свете она выглядела намного старше. Тонкие серебряные волосы, словно облако, обрамляли покрытое мелкими морщинками лицо, на котором особенно выделялись добрые светло-голубые глаза.
Представляя меня ей, в чем, как оказалось, не было необходимости, потому что женщина меня знала, Харди казался чертовски напряженным: прямая спина, челюсти сжаты, на лбу пролегла глубокая складка. Я положила ладонь ему на колено, напоминая, что нахожусь рядом. И только после этого его мышцы немного расслабились.
Время бежало незаметно. Я успела выпить целую кружку свежесваренного черного чая и съесть два брецеля с соленым маслом, которые буквально таяли во рту, пока двое сидящих рядом людей предавались общим воспоминаниям.
На протяжении всего их разговора выражение лица Рида демонстрировало разные оттенки боли: от детской – растерянной – до яркой и острой – взрослой, более глубокой и осознанной, которую он молчаливым грузом так долго нес на своих плечах. И в какой-то момент я поймала себя на мысли, что, если бы могла избавить его от нее, забрав себе без остатка, сделала бы это не задумываясь.
