Выйдя за дверь, Николай оглянулся по сторонам — коридор был пуст — и вновь подошел к кабинету Сергея Сергеича в надежде, что заинтересовавший его листок все еще валяется на полу. Но его ждало разочарование — на сей раз кабинет был заперт. Не иначе, старая комсомолка проявила бдительность. Что же все-таки было напечатано на том листке? Увы, шансов вспомнить это не было. Николай всегда запоминал слова лучше, чем зрительные образы — как он сам говорил, «у меня вторая сигнальная доминирует над первой» — а прочитать слово он так и не смог. Первые буквы, кажется, Xo, потом не то ch, не то dj… а дальше какая-то мешанина. Готика наводила на мысль о нацистской Германии, хотя это, конечно, штамп из фильмов типа «Индианы Джонса»… с тем же успехом это могла быть старая латынь. Правда, в старину любили длинные заглавия и едва ли ограничились бы одним словом. Которое, насколько успел понять Николай, не походило ни на германское, ни на латинское… Может быть, говоря о свернутых под «внешним давлением» зарубежных разработках, Червяк и в самом деле имел в виду какие-то эксперименты Третьего Райха? Представляющие интерес до сих пор — или, по крайней мере, до недавнего времени? Впрочем, куда более вероятно, что эта книга или брошюра или чем она там была имела такое же отношение к деятельности комбината, как и женская сексопатология с удостоверениями тракториста — к вычислительному центру.
Ладно, подумал Николай, раз уж я здесь — можно заглянуть к празднующим женщинам (почему-то он был уверен, что тот отдел — исключительно женский). Поздравить именинницу и заодно задать в неформальной обстановке несколько вопросов… Подойдя к нужной двери, он постучал. «Да-да?» — откликнулся изнутри веселый женский голос. Николай раздвинул губы в широкой американской улыбке и отворил дверь.
Этот кабинет был заметно больше, а главное — он выходил на внешнюю стену и имел окно, а потому не напоминал не то подвал, не то большую кладовку, как предыдущие. Впрочем, унылый вид из окна на мокрый забор с колючей проволокой, за которым виднелись убогие красноленинские дома, особого оптимизма не внушал. Но сотрудницам — их было семеро, и среди них действительно не было мужчин — этот привычный пейзаж, очевидно, нисколько не мешал праздновать. Они сидели вокруг составленных в середине столов, на которых стояли миски с салатиками, солеными огурцами, квашеной капустой, порезанными на дольки яблоками и апельсинами (последние, порезанные вместе с кожурой, выглядели сухими даже на вид) и неизменными ломтиками сыра и овалами колбасы, а также несколько винных бутылок — на взгляд Николая, последних было слишком много для столь небольшой компании. У торца стола стоял уже знакомый Селиванову чайник и хлебница с нарезанным хлебом. На противоположном конце стола дожидалась своей очереди пока еще закрытая коробка с тортом. В воздухе пахло едой, вином, духами и, к неудовольствию Селиванова, сигаретами.
— Здравствуйте, девушки, — сказал Николай, хотя по возрасту такое обращение подходило в лучшем случае двум из присутствовавших. — Что празднуем?
— Да вот Лерка развод отмечает — весело сообщила самая высокая из всех, та самая, которую он встретил с чайником.
— Что отмечает? — переспросил Николай, озирая картину общего веселья.
— Вчера вот наконец от козла своего избавилась, — охотно пояснила сидевшая слева от высокой толстушка в круглых очках и бордовой вязаной кофте; по ее заговорщицкому тону можно было заподозрить, что «избавилась» означает не развод, а закапывание в ближайшем лесу. — Так что теперь она у нас сва-абодная женщина! Виновница торжества, длинноносая полненькая дама под сорок, кокетливо повела плечами и картинно закатила глаза. Все засмеялись. Едва ли она могла рассчитывать на новый брак — только не в Красноленинске — но, похоже, ее это нимало не расстраивало.
— Ну, поздравляю Леру с Днем независимости, — тут же нашелся Николай, и сделав крохотную паузу — уместно ли будет пошловато сострить? в этой атмосфере, пожалуй, да! — добавил: — И предлагаю представить ее к медали «За освобождение постели»!
Шутку встретили новым взрывом хохота.
— Что ж вы стоите, заходите, выпейте с нами, — предложила высокая. — Что-то я вас раньше не видела, вы из какого отдела?
Николай, довольно улыбаясь, шагнул внутрь — и замер. Одна из женщин, сидевших спиной к двери, обернулась к нему — и это оказалась та самая «комсомольская секретарша». Только что она принимала участие в общем веселье — и тут же ее лицо вновь сложилось в строгую обвинительную гримасу.
— Мне кажется, он ни из какого отдела, — холодно изрекла она. — Он у нас вообще не работает.
Николай задумался на мгновение, стоит ли это отрицать, говоря, что он устроился недавно и поэтому плохо еще ориентируется — но тут же понял, что эта ложь будет слишком легко разоблачена первыми же вопросами этой въедливой мымры.
— Я командированный из Москвы, — сказал он, продолжая улыбаться.
Эта фраза вызвала некое шевеление среди присутствующих рефлекс провинциальных барышень, столь же древний, как и само понятие «провинция» — но мымра была непреклонна:
