В дверном проеме стояла типичная комсомольская активистка, только постаревшая лет на тридцать. В своем октябрятско-пионерском детстве Николай еще застал таких — даже прическа у нее была откуда-то из семидесятых, только сейчас радикальную черноту ее волос, очевидно, обеспечивала краска.
— Вообще я к начальнику Первого отдела, — улыбнулся Селиванов как можно более обаятельно, — но…
— Это соседний кабинет, — холодно перебила крашеная.
— Да, я стучался, но там никто не ответил. Тогда я подумал, что, возможно, ошибся дверью, и…
— Что вы делаете в чужом кабинете?
— Ну, видите ли, у меня выпала из кармана монета и закатилась сюда, — ложь была глупой и неубедительной, но это было все, что он смог придумать экспромтом. — Я бы, конечно, не стал входить без разрешения, но, поскольку спросить было не у кого…
— Нашли?
— Монету? Да, — Николай не осмелился даже покоситься на оставшийся на полу листок, уверенный, что она это заметит. — Прошу прощения, это ваш кабинет?
— Это кабинет Сергея Сергеича. Уборщица, как видно, опять забыла его запереть. Безобразие, я уже писала на нее докладную.
«Интересно, когда эта уборщица вообще была тут в последний раз», — подумал Николай, обреченно шагая к выходу, а вслух сказал: — Ну, тогда передайте мои извинения Сергею Сергеичу.
— Ему уже ничего нельзя передать, — все так же строго сообщила крашеная. — Он умер этой весной. Прямо за этим столом, — добавила она тоном почти обвиняющим, который, вероятно, должен был означать «богатыри — не вы!» — Мы до сих пор не нашли ему замену.
— Жаль это слышать, — пробормотал Селиванов, выходя в коридор. Женщина заглянула внутрь, словно проверяя, не прячется ли в этой каморке без окон кто еще, погасила свет и захлопнула дверь.
— Вам туда, — указала она пальцем на соседний кабинет.
— Да, но я уже сказал, там никого…
— Этого не может быть, — вновь перебила его крашеная. Иван Валерьяныч всегда на месте.
Николай лишь пожал плечами — мол, что я могу поделать? Женщина быстро, словно ее рука дергалась от тика, постучала в дверь сухими костяшками пальцев. «Да!» — откликнулся мужской голос изнутри.
Крашеная сделала выразительный жест — «ну что, видите?» Николай, совершенно шокированный — он мог поклясться, что не слышал, как кто-нибудь отпирал дверь и заходил в этот кабинет — лишь произнес одними губами «спасибо!» и вошел.
Этот кабинет был не намного больше предыдущего и также лишен окна. Правда, стол в нем стоял не параллельно, а перпендикулярно двери, и перед ним стоял стул для посетителей — не офисное кресло, а обычный деревянный четвероногий. За столом сидел узкоплечий и тонкошеий человек лет пятидесяти, с длинным невыразительным лицом, большими залысинами и тусклыми глазами неопределенного цвета. Николаю подумалось, что он, должно быть, невелик ростом, хотя о сидящем это никогда нельзя сказать с уверенностью.
— Здравствуйте, я журналист Селиванов. У нас с вами назначено…
— На десять утра, между прочим, — сухо произнес хозяин кабинета, бросая демонстративный взгляд на часы.
— Я здесь был в десять, но вас не было!
— Я здесь с начала рабочего дня. С девяти.
— Но я стучал…
— Значит, плохо стучали.
На глухого этот субъект не походил, и у Николая возникла твердая уверенность, что над ним банально издеваются. Точнее — показывают, кто здесь главный.
— Ладно, — вздохнул он, — давайте начнем интервью, если вы не против.
— Я вас слушаю.
Сесть Селиванову так и не предложили, и он опустился на стул без приглашения. Затем открыл свою папку и вынул ручку.
— Прежде всего, — сказал он, снимая колпачок, — позвольте узнать ваше имя, а то мне, к сожалению, назвали только должность…
— Червяк Иван Валерьянович.
— Как? — переспросил Николай, решив, что ослышался.
— Валерьянович, — невозмутимо повторил начальник Первого отдела.
— Нет, отчество я понял. А фамилия… так и пишется?
— Да. Так и пишется. Червяк. Вас что-то смущает?
— Меня — нет, — заверил Николай.
— Я не из тех, кто отказывается от своих корней, — холодно отчеканил его собеседник, отвечая на невысказанный вопрос. — Мой дед был Червяк, мой отец был Червяк, мой сын Червяк и мои внуки будут Червяками. И мне неважно, кто и что по этому поводу думает. Это понятно?
«Лихо он решает за внуков, которые, возможно, еще не родились», — подумал Николай, но вслух, конечно, поспешно произнес: — Само собой. А как давно вы работаете на комбинате?
— Всю жизнь. Начинал простым охранником. Действительную служил во внутренних войсках, попал сюда, так здесь и остался.
— Значит, вы очень хорошо знаете комбинат. Можете вкратце рассказать о нем читателям?
