— Комбинат — это самое старое действующее предприятие России, — назидательно произнес Червяк. Ему более четыреста лет («четырехсот!» — мысленно поморщился Николай, не терпевший безграмотности), и за все эти годы он никогда, даже в самые трудные исторические периоды, не прекращал работы. Бывало, что работа приостанавливалась почти до нуля, но полностью все-таки не прекращалась. Перестройка и последовавшее за ней десятилетие развала в этом смысле стали для нас самым тяжелым испытанием за четыре с половиной века российской государственности. Но даже и в это время мы сумели сохранить предприятие и, хотя сейчас наши мощности загружены менее чем на один процент, мы готовы к возобновлению производства в полном объеме, как только будет принято соответствующее политическое решение. К счастью, у нас есть основания на это рассчитывать. Возможно, не все еще наши враги это поняли, но нынешнее руководство страны смотрит на ситуацию с куда более патриотических позиций, чем предыдущее.
— Это ваше личное впечатление, или есть уже некая утвержденная программа возрождения комбината?
— Пока не утвержденная. Но есть четкие и недвусмысленные сигналы.
— Ну хорошо. Но пока не очень понятно, о чем вообще речь, — широко улыбнулся Николай. — Можете вы пояснить нашим читателям хотя бы в самых общих чертах, не раскрывая, разумеется, никаких государственных тайн — что, собственно, производит комбинат?
— Силу и славу России, — отрезал Червяк.
— Хмм… ну понятно. То есть было бы понятно, если бы речь шла о каком-нибудь другом предприятии ВПК. Но четыреста лет назад, насколько я понимаю, ни ядерного, ни химического оружия не было. Как и иных высоких технологий военного назначения…
— Иван Грозный и без высоких технологий увеличил территорию государства в два раза. И наш комбинат сыграл в этом важнейшую роль. Хотя тогда он, конечно, назывался по-другому. И с тех пор не раз перестраивался. Эти корпуса, в частности, построены в тридцатые годы. Этого… в смысле, уже прошлого века.
— Ну да, конечно. Было бы странно, если бы сейчас вы занимались тем же, чем и в шестнадцатом столетии.
— Мы идем в ногу со временем, но верны традиции.
— Кстати, а почему на комбинате нет компьютеров? Даже у вас, как я вижу?
— Так положено.
— Кем и почему положено?
— Это закрытая информация.
— Ну а все-таки… ладно, понимаю, что ваша современная продукция — это секрет, но что здесь производили в прошлые столетия? Это-то сейчас уже никак не может быть тайной. Порох, пищали, пушки?
— Я вам уже все сказал.
— Хорошо. Силу и славу, понятно. Как насчет побочных эффектов? В частности, верно ли, что работа комбината негативно влияет на окружающую среду?
— Полная чушь.
— Но ваша здешняя погода…
— Это наша нормальная погода, — Червяк выделил голосом «наша» чуть ли не с гордостью.
— Понятно. Но комбинат — это градообразующее предприятие. Чувствует ли руководство комбината ответственность за нынешнее состояние города? За его социальный климат?
— Адресуйте этот вопрос тем, кто уреза́л наш бюджет и пытался нас закрыть с конца восьмидесятых, — возмутился Червяк. — В прежние годы мы активно вкладывались в развитие социальной сферы города. Собственно, без нас ее вообще бы не было. Как и города как такового.
— Но все-таки — за эти фактически уже пятнадцать, как я понимаю, лет, что ваша основная продукция не востребована, предпринимало ли руководство комбината попытки перевести производство на мирные рельсы? Наладить выпуск того, что действительно нужно людям, и спасти город, фактически вымирающий без работы?
— Вы про конверсию? — высокомерно усмехнулся Червяк. — Когда заводы по производству самолетов и танков, которых боялся весь мир, выпускают кастрюли и сковородки? Это, по-вашему, то, что «действительно нужно людям»?
— Ну знаете, лично мне сковородка действительно куда нужнее, чем танк. Но мне почему-то приходится покупать ее, в лучшем случае, в Европе, а в худшем — в Китае. А еще мне нужнее, например, качественный автомобиль. Вот почему у нас танки делать умеют, а автомобили — нет? Хотя последнее, казалось бы, куда проще.
— Вы мыслите узкообывательскими категориями, — процедил Червяк чуть ли не с ненавистью. — Наше производство уникально. И не может быть переориентировано на выпуск корыт и унитазов, даже если бы предателям национальных интересов этого и хотелось.
— В каком смысле уникально? Хотите сказать, что ваша продукция не имеет зарубежных аналогов?
— В современном мире — практически не имеет, — гордо подтвердил Червяк.
— Но раньше такие работы велись и за рубежом, я правильно понимаю?
— Велись. Но были свернуты.
— Так, может, это произошло из-за их неэффективности? — вкрадчиво осведомился Селиванов.
— В том числе, — невозмутимо подтвердил Червяк. — Неэффективности конкретных методик, хочу это подчеркнуть, а не технологии в целом. Но главным образом из-за… внешнего давления.
— Вы не боитесь, что такое же давление будет оказано на Россию? Или, возможно, уже было оказано в девяностые годы?
— Мы никому не позволим вмешиваться в наши внутренние дела, — процедил Червяк.
