Николай быстро обнаружил дырку — продолбана она была на совесть, так, что можно было пройти, почти не пригибаясь, и даже через грязную лужу сразу же за ней кто-то сердобольный перебросил доску — и прошел внутрь (бурая жижа под спружинившей доской, влажно чавкнув, плеснула в обе стороны). Ближайшие к забору рельсы, совсем ржавые, вели исключительно в лопухи — по ним, вероятно, никто не ездил уже не одно десятилетие — зато на следующих, преграждая дорогу и уходя к горизонту в обе стороны, стоял товарный состав. У Николая возникло твердое ощущение, что это — тот же самый, который он видел при въезде в город. Он с неудовольствием посмотрел по сторонам, прикидывая, сколько придется топать в обход, а потом решительно полез прямо через сцепку между вагонами. Мысль, что поезд, простоявший без движения несколько дней, если не недель, поедет вот именно сейчас, при всей своей маловероятности не доставляла ему удовольствия, однако опасение оказалось напрасным. Выбравшись на оперативный простор, где уже ничто не застило ему дорогу до самого далекого забора по другую сторону путей, Николай оглядел себя, брезгливо отряхнул брюки и куртку и зашагал к длинным приземистым зданиям без окон, которые пути огибали слева и справа.
Местность, несмотря на середину дня, выглядела совершенно безжизненной — ни машин, ни станционных рабочих, так что, кого именно опасался Сашка, так и осталось загадкой. Николай прошел вдоль закрытых ворот пакгаузов (в одном месте, впрочем, они оказались открыты, но внутри не оказалось ничего, кроме огромного, пахнущего сырым бетоном помещения, неосвещенного и пустого, если не считать кучи каких-то полусгнивших мешков в углу); надежда встретить хоть кого-то, пригодного для разговора, таяла с каждой минутой и уже практически исчезла, когда, огибая торец пакгауза, Николай заметил сизый дымок, тянувшийся из-за груды черных шпал, сваленных между путями. Пойдя туда, Селиванов обнаружил бомжеватого вида мужичка в телогрейке, сидевшего на ящике перед костерком, над которым булькал подвешенный на арматурном пруте закопченный котелок. В ожидании, пока варево будет готово, мужичок смолил мятую папиросу.
— Здоров, — сказал ему Николай, останавливаясь. Телогрейконосец окинул его презрительным взглядом снизу вверх:
— Те чо надо?
— Узнать кой-чего хочу. Ты здесь работаешь?
— Я здесь живу, — буркнул мужичок, не выпуская папиросу изо рта.
— Ну, тем более. Значит, все тут знаешь, — произнес Николай с интонацией почти угодливой, от которой ему самому стало противно. Говорить стоя с сидевшим тоже было неприятно, но сесть было некуда — не на провонявшие же креозотом шпалы.
— Курить есть? — осведомился бомж, мигом проникаясь сознанием собственной значимости.
— Нету. Но на пузырь дам, если скажешь, что мне надо.
— Сначала пузырь покажи.
— Я сказал — на пузырь, — повторил Николай. — Деньгами дам, — он достал бумажник и помахал им в воздухе.
— Чо мне твои деньги, — не вдохновился телогреечный. — Это еще в магазин топать надо…
— Сходишь, не развалишься. Радовался бы, что тебе вместо паленой дряни деньги дают. Сходишь и сам выберешь, что больше по вкусу.
— А чо там выбирать? Как будто все это палево не из одного крана разливают. Этикетки только разные… демократия, бля.
— Ну короче, ты выпить хочешь или нет? — потерял терпение Николай. — Могу ничего не давать, я не настаиваю.
— Ладно, ладно… чо хотел-то?
— Грузовики сюда с комбината ездят — знаешь?
— Ну.
— Сегодня ночью один приезжал.
— Ну.
— Ящики привозил. Знаешь, где они?
— А вот, — бомж кивнул на свой костер. Николай перевел удивленный взгляд на огонь и понял, что топливом действительно служат разломанные листы фанеры.
— Сухая фанера, хорошо горит, — одобрительно продолжал бомж. — Импортная, кажись. Не то что доски местные, сырые все.
Угу, подумал Николай. Финская. Купленная за валюту, полученную от продажи леса, который идет на производство этой фанеры, которая идет в костер бомжа.
— Это чего же их, сразу выкидывают?
— Не, не сразу. Ночью привозят, утром выкидывают. Самосвал на свалку забирает. Ну и я себе утаскиваю, какие успею.
— А внутри-то что?
— А ничего, — бомж для убедительности постучал по ящику, на котором сидел. — Пусто.
— Но, может, прежде, чем выкинуть, из них что-то выгружают?
— Не, — бомж убежденно помотал головой. — Так заколоченные и выкидывают.
— Ясно, — побормотал Селиванов, а затем спросил с усмешкой: — А ты сам-то чего на свалку жить не идешь? Ваши вроде все там.
— На свалке, конечно, с хавчиком получше, — мечтательно произнес телогреечный, — но народ больно стремный. Говорят, они там друг друга жрут. Да и не больно-то они пускают чужих. Не, ну его нах. Я лучше тут, в вагончике. Тут хорошо, не стремает никто. Зимой тока, сука, холодно.
«Русский Диоген, блин», — подумал Николай.
— А чего не уедешь в другие края? — осведомился он вслух. — Туда, где теплее. На каком-нибудь товарняке.
