— Святой мученик Варвар был разбойником, долгое время совершавшим грабежи и убийства, — продолжал поп, почти беззвучно шагая вперед по каменному полу. — Но однажды, когда Варвар сидел в пещере и смотрел на множество награбленного, благодать Божия коснулась сердца его, и он раскаялся в грехах своих. Варвар оставил в пещере все свои сокровища и пришел в ближайшую церковь. Он не скрыл от священника свои злые дела и умолял принять от него покаяние. Священник дал ему место в своем доме, но святой Варвар поселился в хлеву. Он ел и спал вместе со скотом и передвигался на коленях и локтях, как четвероногое животное, ибо считал себя недостойным звания человека. Затем по благословению священника Варвар удалился в лес и прожил там двенадцать лет совершенно нагой, терпя холод и зной, отчего все тело его почернело. Наконец святой Варвар получил извещение свыше, что грехи его прощены и ему дарована будет мученическая смерть. Вскоре мимо проходили купцы. Они заметили, как что-то движется в густой траве, и, думая, что это зверь, пустили туда несколько стрел из луков. Подойдя ближе, они ужаснулись, увидев, что смертельно ранили человека. Но святой Варвар просил их не скорбеть, рассказал им о себе и просил сообщить о случившемся священнику, в доме которого жил прежде, после чего предал дух свой Богу. — Поп остановился возле амвона и повернулся к гостю.
— И все? — удивился Николай. — А как же чудеса?
— Позже из гроба святого стало сочиться целебное миро.
— Ну, это после смерти, — Николай чуть было не сказал «это не считается». — Посмертные чудеса — это, как я понимаю, награда за прижизненную святость. А она-то здесь в чем?
— Прижизненная святость не всегда проявляется явными чудесами, — возразил священник. — Хотя в данном случае чудо, несомненно, имело место. Чудо покаяния, чудо полного преображения совсем, казалось бы, погибшей души. Вообще, несмотря на то, что святой мученик Варвар жил в Греции, мне кажется, это очень русский святой. История греха, буйного разгула и насилия, очищенного через покаяние, смирение и полное самоотречение, и увенчавшаяся добровольно принятой мученической кончиной. Внешне неброское чудо внутреннего преображения без ярких, да простится мне такое слово, спецэффектов, характерных для ветхозаветных чудес.
— Угу, — не сдержался Николай, — первую половину жизни ваш святой провел как насильник и убийца, вторую — как животное. Вред причинил немалый, а пользы — совершенно никакой; не то что убитых не воскресил, но и ограбленным деньги не вернул или там на благотворительность их не потратил — так и бросил все в пещере. И умер в итоге тоже как дикий зверь, даже не за веру, а просто нелепой смертью по ошибке. Зато каялся, унижался и ползал на четвереньках, за что и провозглашен святым. Очень по-русски, воистину.
«Жил, как собака, и умер, как собака», — вспомнились ему слова Алевтины. Впрочем, едва ли Петька каялся хотя бы перед смертью.
— Вы, я так понимаю, неверующий, — сказал поп.
Осуждения в его тоне, впрочем, не звучало.
— Правильно понимаете, — кивнул Николай. — Впрочем, я здесь не ради религиозных диспутов. Я журналист из Москвы, Николай Селиванов. Приехал писать о вашем комбинате и городе. Охотно выслушаю и мнение местного духовенства о том, как вы тут живете и что думаете о комбинате и о прекращении работ на нем — если, конечно, подобные мирские проблемы вас вообще занимают.
— Очень приятно, Николай, — степенно наклонил голову поп. — А я отец Никодим. В миру, если вам так проще, Никодим Ермолаев. Но у меня нет благословения говорить за все духовенство, могу только от себя лично…
— Да, разумеется.
— Знаете, Николай, я вас, на самом деле, очень хорошо понимаю. И этот ваш агрессивный радикализм, готовность осуждать других, тоже. Я сам таким был. Я ведь, на самом деле, не всегда был священником. В советские годы я работал инженером на комбинате…
— Вот как? — тут же заинтересовался Селиванов. — И чем вы там занимались?
— Ну, технические подробности вам неинтересны. Там есть своя специфика, связанная с тем, что приходится использовать довольно-таки примитивные технологии, потому что высокие технологии там не применимы… но это, в общем, все неважно. Важен нравственный выбор, встающий перед каждым работником комбината — да и, в конечном счете, перед каждым жителем нашего города.
— Нравственный выбор? Между чем и чем?
— Ну как… работа на комбинате — это не просто забота о собственном пропитании и прочих телесных нуждах, не просто повиновение властям, предписанное в том числе и христианскими канонами… это еще и работа во имя Отечества. Но в то же время, с точки зрения обычной, традиционной морали, это работа, несущая смерть, а стало быть, зло…
— Вы имеете в виду оружие массового поражения?
