— Скорее я назвал бы это орудием национального доминирования. Средством обеспечить России превосходство над любой другой страной мира… И вот тут-то и возникает нравственная проблема. Она не в том, допустимо ли творить зло ради блага, нет. Ответ на этот вопрос давно известен, и он положительный. Помните, как говорит Мефистофель у Гёте — «я часть той силы, что вечно хочет зла, но совершает благо»? Это, конечно, художественное произведение, но и религия с такой позицией согласна. Господь попускает злу совершаться, не потому, что не может или не хочет его пресечь, но потому, что оно, в конечном счете, способно послужить добру, пусть и непостижимым для несовершенного человеческого ума образом… Так вот, вопрос не в этом, а в том, служит ли зло благу в данном конкретном случае. Достойно ли мое Отечество владеть такой силой и занимать особое положение в мире. И вот в перестройку, особенно когда пошли все эти публикации, я пришел к выводу, что — нет, не достойно. Что комбинат должен быть закрыт даже не потому, что он творит зло сам по себе, а потому, что оно служит ложной, порочной цели. Я уволился, я обратился ко Христу, желая искупить грех служения неправому делу. И был в свое время одним из самых активных сторонников закрытия комбината. Даже организовывал в начале девяностых митинги, собирал подписи под письмами Ельцину… имел через это большие неприятности, меня чуть не лишили сана, в который я лишь недавно был рукоположен… и вот через церковное покаяние, наложенное за неуместную для священнослужителя политическую деятельность, через размышление и духовный поиск, через обиду, не буду скрывать, неукрощенной тогда гордыни, обиду на то, что вслед за светским государством меня отвергает и церковь, к которой я обратился со всем восторгом неофита — через все это я пришел, в конечном счете, к лучшему постижению Христа и миру в собственной душе. Я понял, что комбинат и Христос не противоречат друг другу. Что мое Отечество, которое я почитал неправедным и недостойным, видя, как живут мои земляки и не только они — достойно великой любви и великого возвышения именно потому, что готово приносить великие жертвы не ради материальных благ, как другие державы, даже не ради идеалов личной свободы, которой обладают в наибольшей мере дикие звери, не стесненные нравственным законом, но что оно способно на высший подвиг смирения и самоотречения, даже не спрашивая «а что мне за это будет?»…
— Ну так и зачем? Ради чего это все? Вы меня извините, но это даже не мазохизм. Мазохист, по крайней мере, получает удовольствие от процесса.
— Боюсь, — поп улыбнулся даже слегка виновато, — что в рамках атеистической парадигмы дать ответ на этот вопрос невозможно.
— Угу. Надо просто верить, да? Верить в то, что смысл есть там, где его нет. Но ведь от этого он не появится. С объективной точки зрения.
— Как может человек говорить об объективном смысле, если он сам субъективен? Для вас смысла нет, и вы страдаете. Для меня он есть, и я обрел покой.
— Кто вам сказал, что я страдаю?
— Это видно хотя бы по вашему тону. Вы заряжены на агрессию, на противостояние. Тот, в чьей душе царит мир, не станет нападать на других.
— Как насчет Христа, в припадке раздражения засушившего смоковницу? Виновную, между прочим, только в том, что был не сезон для ее плодов.
— Вот видите, вы опять нападаете.
— А вы уходите от ответа.
— Не все библейские сюжеты следует трактовать буквально.
— Да, да. Все, что не вписывается в концепцию, объявим аллегорией. Или божественной мудростью, непостижимой для худого человеческого ума. Да, кстати — насчет животных вы заблуждаетесь. Их свобода очень сильно ограничена инстинктами, а также отсутствием ума, не позволяющим ни формулировать желания, отличные от чисто животных, ни, тем более, находить способы к их реализации.
— Но тем самым вы признаете, что абсолютной свободы не существует. Провозглашая свободу от бога, вы оказываетесь в рабстве если не животных инстинктов, то уж по крайней мере физических законов.
— Физические законы — объективная данность для верующих и неверующих.
— А вот святые как раз могут выходить за их пределы. Вы же сами говорили о чудесах.
— Я говорил о них только в рамках вашей мифологии. Если я говорю, что медуза Горгона обращала людей в камень, это же не значит, что я считаю это реальными фактами. Впрочем, ладно, давайте лучше о комбинате. Что все-таки точно он производит — или производил?
— Я и так сказал вам больше, чем дозволительно, — улыбнулся священник.
— Подписку давали? — усмехнулся Николай.
— Давал. И мой духовный сан ее не отменяет. Скорее, наоборот.
— Значит, теперь вы за комбинат и ту смертоносную дрянь, которую он производит — или, по крайней мере, должен производить. А ваши прихожане думают так же? Как вообще менялась их численность за то время, что работы на комбинате свернуты? Сейчас, как я погляжу, их не слишком много, — Николай с усмешкой обвел взглядом пустую церковь.
