Не меньше побед одерживал он и в других местах. Им восхищались и в гостиных и в кофейнях, его равно любили и в боковых ложах и на сцене. Он влюбился в красавицу Брейсгердл[348], неизменно исполнявшую роли героинь в его пьесах, любимицу публики, завоевал ее благосклонность, а затем изменил ей. Герцогиня Мальборо[349], дочь полководца, так чтила Конгрива, что после его смерти заказала изображающую его статуэтку слоновой кости[350], а также велела изготовить большую восковую куклу, у которой была нога подагрика, и эту ногу бинтовали так же, как в свое время при жизни Конгрива, бинтовали распухшую от подагры ногу великого драматурга. Скопив кое-какие деньги на службе в казначействе, в таможне и по извозу, он благородным жестом завещал их не Брейсгердл[351], которой они бы пришлись весьма кстати, а герцогине Мальборо, которая в них не нуждалась[352].
Как же я должен охарактеризовать вам веселую и бесстыдную комическую музу, стяжавшую Коигриву такую славу? Слуга Нелл Гуинн[353] подрался с чужим лакеем, осмелившимся обозвать его госпожу непотребным словом. Подобным же образом и употребляя весьма схожие эпитеты нападает Джереми Колльер на безбожную распутную Иезавель, английскую комедию того времени, называя ее так же, как коллега слуги Нелл Гуинн назвал его госпожу. Верные слуги театра, Драйден, Конгрив[354] и другие защищались с таким же успехом, сражаясь за то же дело, что и лакей Нелл.
Эта комическая муза была и впрямь весьма дерзкой, развеселой, размалеванной особой сомнительного поведения, вывезенной из Франции. Она прибыла с континента вместе с Карлом II (у которого было немало и других приятельниц оттуда) во время Реставрации — взбалмошная, немного растрепанная Лаиса[355], чьи глазки искрились остроумием и легким опьянением, дерзкая придворная фаворитка, бесцеремонно садившаяся на колени к самому королю и хохотавшая ему в лицо. Когда же она проезжала в своей карете, нахально высовываясь из окна, ей низко кланялись именитые и прославленные в нашей стране люди.
Она, эта смелая комедия, эта дерзновенная бедняжка Нелл, была, впрочем, весьма благодушна и любима публикой, весела, щедра, откровенна, как только могут быть подобные ей создания. Люди же, которые с ней жили и вместе с ней смеялись, брали у нее деньги и пили ее вино, решительно выступали на ее защиту против ополчавшихся на нее пуритан. Однако дело этой распутницы было обречено на провал, и можно с уверенностью сказать, что слуги ее отлично это понимали.
В любой вещи на свете противостоят друг другу жизнь и смерть: всюду происходит борьба правды и лжи. Жажда наслаждений всегда ведет войну с самоограничением. Сомнение всегда презрительно фыркает и усмехается. Человек в суете жизни, юморист, пишущий об этой суете, склоняются либо к одному принципу, либо к другому и смеются, не теряя в сердце своем уважения к справедливости и любви к истине, или же потешаются над ними. Разве не говорил я вам, что для Арлекина пляска — дело серьезное? Прежде чем говорить о Конгриве, я прочитал две-три его пьесы. Должен сказать, что чувствовал я приблизительно то же, что, по правде говоря, чувствует большинство из нас, осматривая в Помпее дом Саллюстия[356] и сохранившиеся в нем остатки пьяного кутежа — два-три кувшина, в которых некогда было вино, обуглившийся стол, отпечаток на вулканическом пепле груди юной танцовщицы, смеющийся череп шута — кругом тишина, нарушаемая лишь гнусавым голосом чичероне, разводящего подобающую случаю мораль, да безмятежная синева небес над развалинами.
Муза Конгрива умерла, и голос ее задохнулся в пепле времен. Мы глядим на ее скелет и дивимся той жизни, которая так безумно кипела в ее жилах. Мы берем в руки череп и задумываемся над всем, что бродило когда-то в этом ныне опустевшем сосуде — весельем, дерзостью, остроумием, насмешкой, страстью, надеждой, желанием. Мы думаем о соблазнительных взглядах, о слезах, которые обильно текли из светлых очей, сиявших в этих ныне пустых впадинах; об устах, лепетавших слова любви, о щечках, на которых от улыбки появлялись нежные ямочки, обо всем, что когда-то обволакивало эти пожелтевшие мрачные кости. Эти зубы когда-то называли жемчужинами. Смотрите, вот чаша, из которой она пила, золотая цепь, которую она носила на шее, баночка, где хранились ее румяна, ее зеркало, арфа, под звуки которой она плясала. Вместо пиршества — могильная плита, вместо хозяйки его — распавшийся костяк.
Читать сейчас эти пьесы — то же, что смотреть, заткнув уши, на танцующих кавалеров и дам. Что все это означает — эти ритмические движения, ужимки, поклоны, повороты, отступления, одинокий кавалер, выступающий по направлению к дамам, после чего эти дамы и кавалеры несутся по кругу в бешеном галопе, а под конец раскланиваются друг с другом, и тем самым этот странный обряд завершен.
