Но несправедливо будет переносить этих героев в реальную жизнь. В их мире подобное поведение таких последствий не вызывает. Когда мы среди них, мы среди людей, преданных хаосу. Нельзя судить их по нашим обычаям. Их поступки не оскорбляют никаких священных установлений, ибо таковые между ними не водятся. Семейный мир также не нарушается, ибо семейных связей между ними не существует. Чистота брачного ложа не запятнана, ибо она и не предполагается. Глубокие привязанности не подвергаются потрясениям, священные супружеские узы не разрываются в клочья, ибо глубина привязанности и супружеская верность на этой почве не могут произрасти. Здесь нет ни правоты, ни неправоты, ни дурного, ни благодарности, ни ее противоположности, ни притязаний, ни долга, ни родительских обязанностей, ни сыновних. Какое значение имеет для добродетели и есть ли ей дело до того, покорят мисс Марту сэр Саймон или Депперуит[335] или кто отец детей лорда Вздорнса или сэра Пола Слайбла[336].
Все это вместе — быстротечное зрелище, исход которого — будь то жизнь или смерть — должен волновать нас не более, чем битва мышей и лягушек. Но, как Дон Кихот, мы вступаем в борьбу с картонными куклами и потому так же смешны. Мы не решаемся представить себе некую Атлантиду[337], некое устройство, при котором наше самодовольное моральное чувство на краткий, приятный срок отключается. Мы не смеем представить себе такого положения, при котором никому не причитается ни кары, ни воздаяния. Мы крепко держимся за горестную неотвратимость стыда и порицания. Мы склонны осуждать самые мечты наши.
...Слова, так же как и люди, становятся привычными для публики и, став широко известными повсюду, находят признание и в обществе. Так что даже самая сдержанная и утонченная дама из присутствующих здесь наверное слышала данное выражение от сына или брата, обучающегося в школе, и разрешит мне назвать Уильяма Конгрива, эсквайра, самым выдающимся литературным «щеголем» своего времени. В моем экземпляре джонсоновских «Биографий»[339] у Конгрива самый роскошный парик и вид у него в нем самый лихой по сравнению с прочими достойными лавров знаменитостями. Выглядывая из-под нагромождения пышных локонов, он словно хочет сказать: «Я и есть великий мистер Конгрив». Его и называли великим мистером Конгривом[340]. С начала до конца своей деятельности он вызывал всеобщее восхищение. Получив образование в Ирландии в том же колледже, что и Свифт[341], он поселился в Лондоне в Миддл-Темпле, где блаженно пренебрегал юриспруденцией, но зато весьма широко посещал кофейни и театры, появлялся в боковых ложах, а также в тавернах на Пьяцце и в аллеях Сент-Джеймсского парка, блестящий, красивый и с самого начала победоносный. Все сразу же признали этого юношу вождем. Великий мистер Драйден[342] объявил его равным Шекспиру и завещал ему никем не оспариваемый венец короля поэтов. Драйден пишет о нем: «Мистер Конгрив оказал мне любезность перечитать «Энеиду» и сравнить мой перевод с оригиналом. Мне никогда не будет стыдно признать, что этот замечательный юноша указал мне на множество ошибок, которые я и постарался исправить».
Однако «Двойная игра» отнюдь не явилась таким же очевидным успехом, как «Старый холостяк», — поначалу она встретила различные нарекания. Когда критики набросились на комедию, наш «щеголь» принялся бичевать эту самонадеянную клику в своем «Послании-посвящении» достопочтенному Чарлзу Монтегю.
«Замечательному юноше» было всего двадцать три — двадцать четыре года, когда о нем так отзывался Драйден, величайший литературный вождь Англии, ветеран-фельдмаршал словесности, примечательнейший человек во всей Европе, глава школы остроумцев, которые ежедневно собирались вокруг его кресла и курительной трубки в кофейне Уилла. Поп посвятил ему свою «Илиаду»[343]; Свифт, Аддисон, Стиль — все они признавали высокое значение Конгрива и осыпали его комплиментами. Вольтер посетил его[344] как одного из виднейших представителей нашей литературы; а человек, который вообще не очень-то ценил других современников, который без удержу бранил Попа, Свифта, Стиля, Аддисона, Тимон с Граб-стрит[345], старый Джон Деннис[346][347], низко кланялся мистеру Конгриву и, когда тот отошел от театра, сказал, что Комедия ушла вместе с ним.
