«Назначение комедии, — писал он, — высмеивать пороки, выставлять их на посмешище, осуждение зрителей, заставлять людей стыдиться своих грязных и низких поступков»[382]. Конгрив тоже считал, что комедия должна не только развлекать, но и поучать. В ответе Колльеру он подчеркивал, что «законы комедии обязывают комедиографов изображать порочных и глупых людей для того, чтобы она отвечала своему назначению»[383].
Противники театра негодовали прежде всего на то, что в большинстве современных комедий порок изображается в самом привлекательном виде, а гнев и злоба, кровь и варварство, по словам Колльера, «чуть ли не обоготворяются». Поборники нравственности считали, что комедиографы воспитывали в зрителях чувство восхищения порочными людьми, делая распутного щеголя веселым и обаятельным баловнем судьбы, успешно преодолевающим все препятствия на пути к цели. Ричард Блекмур с иронией писал о том, как герой комедии, изящный джентльмен, которому надлежало быть образцом для подражания, оказывался на деле безбожником, соблазнителем, бездельником, мотом, а героиня, от которой ждали послушания и добродетельных поступков, поражала зрителей дерзостью, непослушанием и решительностью действий[384]. Авторов комедий обвиняли в том, что они издевались над людьми степенными и нравственными, превращая их в тупиц и болванов лишь за то, что они не знали наизусть последнего пролога к модной пьесе или уважительно отзывались о добродетели.
Тот же Блекмур с негодованием отмечал, что в современных комедиях священник непременно тупица, лицемер или сводник[385].
Одним из главных тем полемики были методы и способы изображения отрицательных персонажей. Драматурги периода Реставрации считали, что комедия должна быть верным зеркалом жизни, что она призвана обличать пороки, но не может показывать добродетель. «Утверждают, — пишет Конгрив в посвящении к комедии «Двойная игра», — что я изобразил некоторых женщин порочными и неискренними. Но что я мог поделать? Таково ремесло сочинителя комедий: изображать пороки и безумства рода человеческого... Я весьма рад представившейся мне возможности низко склониться перед обиженными на меня дамами; но чего иного они могли ждать от сатирической комедии? — ведь нельзя ждать приятной щекотки от хирурга, который пускает вам кровь»[386]. К тому же, как писал Конгрив в очерке «О юморе в комедии», «расстояние между сценой и публикой требует, чтобы выступающий на ней персонаж был несколько большего масштаба, чем в реальной жизни: ведь черты лица на портрете человека нередко бывают больших размеров, чем у оригинала, и тем не менее, изображение может быть необыкновенно сходным с моделью»[387].
В том же очерке «О юморе в комедии» Конгрив затрагивает и другой вопрос, немало обсуждавшийся в ту пору: имеет ли право комедиограф осмеивать на сцене природные недостатки и разнузданные проявления порока. Конгрив, как и многие его современники, отвечает на этот вопрос отрицательно: «Что до меня, — пишет он, — то я всегда готов, как любой другой человек, смеяться и потешаться по поводу предмета действительно достойного смеха, но в то же время я не люблю смотреть на вещи, заставляющие меня дурно думать о человеческой природе»[388]. И далее: «...иногда тех или иных персонажей изображают на сцене варварски, высмеивая их физические недостатки, случайные проявления недомыслия или убожества, связанные с пожилым возрастом. Сам автор пьесы должен быть человеком с извращенным сознанием и думать при этом, что таковы же и его зрители, если выводит на сцену калеку, или глухого, или слепца, рассчитывая, что это будет для публики приятным развлечением и надеясь вызвать смех там, где на самом деле следует сострадать...»[389]
Так в результате многолетней полемики постепенно формировался новый взгляд на искусство комедии. Выступление Колльера и последовавшая за ним дискуссия привели многих драматургов в растерянность. Джон Ванбру, Джордж Фаркер и многие другие комедиографы по-разному пытались приспособиться к новым требованиям. Не всем и не всегда это удавалось. Наиболее чутким к веяниям времени оказался Фаркер, создавший в конце жизни две пьесы: «Офицер-вербовщик» (1706) и «Хитроумный план щеголей» (1707), наметившие путь к новому жанру — буржуазной драме. Ванбру, чувствуя себя выбитым из колеи новыми требованиями, принялся за обработку и переделку пьес французских драматургов — Лесажа, Данкура и Мольера.
Конгрив-комедиограф навсегда замолкает в 1700 г., создав четыре комедии, оставившие глубокий след в истории английской драматургии и театра.
«...Из всех английских писателей наибольшей славы в области комедии достиг покойный Конгрив. Он написал немного пьес, но все они превосходны в своем роде. В них соблюдены все правила драматического искусства, а характеры созданы с удивительной тонкостью. В пьесах вас не поразит ни одна дурная шутка, вы находите в них разговор честных людей, поступающих как мошенники: это доказывает, что Конгрив знал своих современников и жил в так называемом хорошем обществе...»
