Так, попивая граппу с кьянти и слушая Чинзано, мы едем во Флоренцию. Время от времени Чинзано засыпает у Мышки на плече и начинает мирно похрапывать. Тогда нам приходится наполнять его стакан и подносить ему к носу. Чинзано вздрагивает, встряхивается, чмокает, облизывает сухие губы и приходит в себя. Придя в себя, он начинает отчаянно икать, Мышка хватает носовой платок, бежит в туалет, смачивает платок холодной водой и прикладывает Чинзано ко лбу. Полежав минут пятнадцать с платком на голове, он продолжает свое повествование. Мы не все понимаем, так как дикция у Чинзано вследствие явной недостачи зубов и переизбытка спиртного еще та. Но не перебиваем. Мы боимся, что Чинзано начнет все сначала. Мы киваем и поддакиваем. Дескать, все хорошо, дорогой. Мы с тобой. Ничего не бойся. И вливаем в него очередную порцию граппы.
Дело заканчивается печально. К концу дня мы все напиваемся до свинского состояния, хватаем Чинзано под мышки, волочем в коридор и начинаем объяснять правила пионерской игры «штандор», подкидывая в воздух Мышкины вязальные клубки.
— Штандор! — кричит Мурка. — Лови клубок, дурак! Мопс, тащи мел! Надо начертить круг!
Испуганные пассажиры поспешно запирают двери своих купе. Чинзано скачет за клубками, спотыкается об угол ковра, падает и расквашивает нос. Я беру его за руки. Мурка берет его за ноги. Мышка подпирает его посередине — чтобы не провисал. В таком положении мы несем его в купе. Это уже становится доброй традицией — заносить в купе бездыханного Чинзано. В купе Мышка быстро ориентируется, вытаскивает чемодан с лекарствами и раскладывает на сиденье медикаменты. Сначала по назначению. Желудочные — к желудочным. От головной боли — к головной боли. Сердечные — к сердечным. Ну и так далее. Потом Мышка морщит лоб, трет пальцем нос и смешивает лекарства, как жуликоватый картежник карты. И начинает раскладывать заново. По алфавиту. Ну, там, анальгин, бисептол, валидол, гутталакс… Однако вскоре она начинает хмуриться снова. И снова трет свой нос. И снова смешивает лекарства. И глядит на нас жалобными пьяными глазами.
— Девочки, — говорит она душераздирающим голосом. — Как быть? Как жить дальше? На каждую букву навыпускали по куче лекарств! Вы смотрите — анальгин, аспирин, ампициллин, аскорутин и активированный уголь! Как разобраться?
— Клади по размеру! — советует Мурка.
— Или по кнсстенции, — вступаю я.
— По чему? — хором переспрашивают Мурка с Мышкой.
— Кнсстенции. Жждкое к жждкому. Тврдое к тврдму.
По-другому у меня после граппы как-то не выговаривается. Мышка радостно кивает. Она поняла. Она снова обрела смысл жизни. Она возится со своими лекарствами, пока на самом дне кучи не находит лейкопластырь.
— А это куда? — интересуется она. — Он же резиновый.
— А это — сюда! — говорим мы и тычем пальцами в нос Чинзано.
О Чинзано-то Мышка совсем позабыла! Она смотрит на его расквашенный нос, будто видит его впервые, со зверским выражением лица отрывает кусок от лейкопластыря, со всего маху не глядя лепит его на Чинзано и прихлопывает сверху ладошкой. Однако на нос не попадает. Она попадает гораздо ниже. Куда — умолчу.
Флоренция встречает нас как родных. Мы идем по перрону, слегка пританцовывая и заливаясь бессмысленным смехом. Мышка попадает ногой в лужу, и это вызывает такой приступ веселья, что к нам подходит дежурный по вокзалу и вежливо интересуется, не показать ли синьорам, где выход, и не вызвать ли такси. Синьорам не нужен выход. Синьоры не хотят такси. Синьоры хотят стоять в луже. Дежурный отходит. Все-таки в Европе очень терпимый народ. Чинзано крутится вокруг нас, подпрыгивает, стучит ножкой о ножку и кричит: «Оп-ля!» Мышка кричит ответное «Оп-ля!» и выпрыгивает из лужи. Мы продолжаем наш путь. Чинзано провожает нас до отеля. Он затаскивает в холл наши чемоданы и галантно целует нам руки. На Мышку он смотрит совершенно ошалевшими глазами.
— Ла белле синьора! — говорит он, преданно глядя ей в глаза. — Не одолжите ли пару лир до получки?
Мышка млеет.
— Одолжим? — застенчиво спрашивает она у нас.
— А когда у него получка? — интересуется Мурка.
— Двадцать первого! — с достоинством отвечает Чинзано.
— Ну конечно! — блеет Мышка. — Мы же до двадцать первого не уезжаем?
— Двадцать первое сегодня, — мрачно говорит Мурка.
— Ну, тогда до четверга! — И Чинзано очаровательно улыбается шахматными зубами.
— Четверг тоже! — мрачно говорит Мурка и вытаскивает календарь.
Чинзано ежится и линяет. Он застенчиво приобнимает Мышку и что-то шепчет ей на ухо.
Мы поднимаемся в номер. В номере Мышка нервно ходит из угла в угол со значительным выражением носатого лица.
— Девочки, — наконец произносит она, останавливаясь посреди комнаты, — я должна сделать вам важное сообщение!
— Неужели эта потертая галоша сделал тебе предложение? — в грубой форме спрашивает Мурка, но Мышка не обращает на нее никакого внимания.
— Завтра вечером мы приглашены в гости к Чинзано! — сообщает она. — Мне бы очень хотелось, чтобы вы произвели благоприятное впечатление на его жену. И пожалуйста, не налегайте на спиртные напитки! Я не перенесу, если вы напьетесь!
