Тане жаль, что омлета так мало. Она бы его ела и ела, смотрела бы на свои кухонные шкафы – крепкие, добротные, с отделениями для тарелок и бокалов, с полочками для приправ, с изогнутым бордюром наверху, в который вмонтированы светильники, со встроенными холодильником и микроволновкой. Разве могла она мечтать о такой кухне в той самой коммуналке в двух шагах от Литейного, кажется, так и не отмывшейся от блокадного чада? Разве предполагала она каких-то лет тридцать назад, что в этом городе можно будет жить вот так, со смальтой на стене ванной и букетами роз по утрам?
− Он должен понять, что неправ.
− Пусть поймёт это без посторонней помощи…
Таня проглатывает последний кусок омлета и мчится к раковине. Затем включает чайник, открывает шкафчик, хватает банку с кофе, ложку и сыплет в чашку одну, другую, третью… Опомнившись, высыпает кофе обратно в банку и тянется за чайным пакетиком. Он оказывается последним.
− Ты будешь чай или кофе? – спрашивает она, не оборачиваясь.
− Может есть что покрепче?
− Тебе пока хватит. День только начался, а ты уже опрокинул… сколько? Две? Три?
− Ну, а, может, и четыре. Почему не опрокинуть в День Победы?
− Или в день рождения жены?
− Тем более! – он усмехается, и выходит так быдловато, что Таню словно током ударяет.
− И после этого ты сел за руль…
− Сегодня можно! – Семён смеётся ещё громче и ещё наглее.
Нет, Сашкина быдловатость какая-то совсем другая, без этого перегара и солдафонства. Мысли о Сашке заводят в ней какую-то пружину, и она начинает хлопотать, как рачительная хозяйка: сыплет мужу кофе с сахаром, тщательно размешивает, чтобы не было ни одного комка, наливает сливки, затем проделывает ритуал с чаем: суёт последний пакетик в чашку и топит его в кипятке. Чай она пьёт без сахара. Главное, чтоб было, чем закусить повкуснее. На вечер есть торт. А сейчас и без него всякого добра в её хорошо прилаженных шкафах навалом: шоколад с начинкой, шоколад без начинки, фруктовый мармелад, свежий зефир, который можно разнимать на половинки и есть по отдельности: белую и розовую. Всё это Таня выставляет на стол одно за другим, будто сейчас сюда награняет целый взвод и нужно вертеться битых полдня, лишь изредка притормаживая на патриотические тосты и застольные песни.
Словно читая её мысли, Семён тянется за пультом и включает телевизор. Она и забыла, что у них на кухне есть телевизор – большой, широкий, как киноэкран, на кронштейне над холодильником. Его уже не включали лет сто пятьдесят. Таня отвыкла напрочь, а Семён обычно проводил свои телесеансы в гостиной. Там, в телевизоре, – привычный для сегодняшней даты чёрно-белый мир: молодой солдат с автоматом на плече что-то говорит другому, а сзади – пейзаж, типично русский: поле и опушка леса. И вот меняется кадр, и через экран проезжает танк. Колёса утопают в грязи, а кругом – взрывы, взрывы, взрывы. Из окопа высовывается солдат в каске и, получив пулю в шею, тут же выпадает из кадра.
− Что за фильм? – спрашивает Семён?
− Залезь в интернет, посмотри программу передач…
Они пьют свой чай-кофе молча. Фоном их отсутствующего разговора остаётся чёрно-белый фильм. Старый, канонический, в котором война – непременно подвиг, в котором солдаты – подтянутые, с правильным выговором, с идеологически выверенными диалогами, с заряженными пулемётами или уже убитые, но появляющиеся мельком, лежащие навзничь с окровавленной шеей.
− Значит, ты не дашь мне воспитывать пацана? – снова начинает разговор Семён, – А кем он у тебя вырастет, ты об этом подумала?
− Он вырастет хорошим человеком. Главное, ему в этом не мешать.
Танк на экране снова стреляет, и после затяжной канонады тот самый солдат, который три минуты назад стоял с автоматом на плече у опушки леса, неподвижно лежит в крови и пыли.
− А вот ты ему мешаешь – и чем дальше, тем всё больше и больше.
− Если ты не хочешь окончательно испортить двойной праздник (она делает нажим на слове “двойной”), давай сменим тему.
− Хм, – прыскает Семён и уходит на балкон курить.
“Хоть не так быдловато на этот раз”, – соображает Таня.
Вплоть до обеда они едва перекидываются несколькими словами. Семён перемещается в гостиную к более привычному для него экрану. Оттуда доносится стрельба вперемешку с бравурной музыкой, криками “ура”, рёвом самолётов и другими военными звуками, составляющими завсегдашний фон Таниного дня рождения. Обычно ещё приходят гости, но на этот раз она не звала никого. Единственное, кого бы она сейчас хотела здесь видеть, – это Тамара. Но ей ещё не сняли гипс, чему она радуется, как девочка. Так что, по-хорошему, надо бы зайти к ней самой. Но поди, вырвись из этого патриотического плена! Потом, глядишь, и на порог не пустит…
