Она подмигивает и пьёт до дна. Таня представляет её на каком-нибудь ленинградском кухонном сборище, где “радиоточка, пол паркет35”, а на стенах – плакаты певцов в кожанках, и в форточку – ветер, несущий какой-то сладковатый запах.
− Мне бы сына домой вернуть, – Таня выдыхает, сделав последний глоток.
− Об этом вообще не думай! Вернётся сам, когда созреет. Ему сейчас не до того.
− А до чего? – Таня понижает голос.
− Я думаю, он влюблён.
− В кого?..
− Ну, в кого, это он сам тебе скажет, если захочет. Не трогай его, ради бога!
− Да я-то не трогаю, а вот Семён…
− Полковнику твоему я сама жопу надеру, если он парня давить будет! Так что пусть поживёт немного у прабабки, голодным не останется.
− Чувствую, что и я скоро отправлюсь туда пожить…
− А тебе там чего делать? Спать в туалете, что ли, будешь? Или на чердаке? Ты давай прекращай свои материнские замашки! Оставь парня в покое!
− Да не в парне дело…
− А в ком? В полковнике, что ли? Так я давно говорила, что из этой казармы пора валить. Первый пошёл, теперь – твоя очередь. Давай-ка по второй!
− Подожди, дай хоть супа поем.
− Ешь, кто тебе мешает, я тебе ещё налью!
Тамара наливает в фужеры виски. Один из костылей, приставленный к спинке стула, нависает над её плечом. Брови нахмурены, седая прядь выбилась из густой копны волос. В таком виде она напоминает какую-нибудь волшебницу, вершительницу судеб, разливающую золотистый элексир. Как с такой будешь спорить? Тане иногда казалось, что Тамара заменяет ей старшую сестру. Хотелось верить этой безапелляционной рокерской интонации, дополненной царственными ленинградскими жестами.
− Ну, будем! В Питере – пить!
Виски чуть крепче того отменного финского коньяка, который привозил Сашка. И, кажется, Таня уже немного плывёт, в голове легчает, и недавнее бегство от Семёна кажется сущим пустяком, который точно растворится, уляжется, всё образуется. Артур вернётся домой, снова засядет за свой синтезатор, сдаст экзамены, директриса его простит… А потом будет лето. Светлое северное лето, с плеском воды, липкостью сосновой смолы, шумом разгоняющейся электрички. Летом Комендань иногда наполняют позабытые деревенские запахи: болотной тины, костра, навоза с ещё не застроенных полей. Закроешь глаза – и летишь над Юнтоловкой, над серой лентой кольцевой, над краем залива, к певучим полустёршимся названиям: Ино, Тюрисевя, Мустамяки, Ялкала, Лейпясуо, Койвисто, Виипури…
− Я ещё ни с кем так долго не жила, как с Семёном, – Таня ставит пустой бокал.
− Хо! Тоже мне аргумент. Я бы на твоём месте сбежала уже лет сто пятьдесят назад. Одни только усы эти чего стоят!
− С этих усов всё как раз и началось: Родина-мать, портрет “царя” в бумажнике, пистолет в сейфе…
− Это чтобы патриотку из тебя делать? – хихикает Тамара.
− Мне иногда кажется, что скоро дойдёт и до этого. У нас с ним, как выяснилось, разные представления о патриотизме.
− Зато у него – самые “правильные”. И с этим мы с тобой ничего не поделаем. Если только ты опять в эмиграцию не подашься.
− Уже подавалась. Больше пока не собираюсь. Говорю же.
Они молчат. Через приоткрытое окно слышно, как там, внизу, разгоняясь, завывает троллейбус, а затем затихает, тормозя на перекрёстке.
− Это он тебя ещё в Крым не затащил, – зевает Тамара.
− Собирается затащить летом. Говорит: наконец-то съездим, давно пора! Отнекиваюсь, как могу: мне кажется, я там сдохну от жары. Я же нигде не была южнее Москвы.
− Снегурочка ты наша! Ищи себе другого деда мороза… Или нашла уже?
Костыль, нависающий над плечом Тамары, с грохотом падает, при этом задевает фужер на столе, и тот, рухнув на пол, вдребезги разлетается по всей кухне.
− На счастье! – вздыхает Таня и, вооружившись веником и совком, лезет под стол выуживать осколки.
− Конечно, на счастье! У меня их знаешь сколько? Дай-ка я новый достану!
Тамара подаётся вперёд, но спотыкается и чуть не падает на Таню.
− Сиди уже! Или ты до осени собралась в гипсе ходить?
− Одну сломала, теперь и вторую можно. Давай-ка по последней. Супа ещё налить?
− Супа налей. А пить я больше не буду. Мне ещё полковника в чувство приводить.
− Это ты брось, – Тамара снова хмурит брови, – Он сам себя хорошенько приведёт в чувство. А ты лучше к Сашке поезжай.
− О-па! – Таня застывает с веником и совком. Осколки поблёскивают в ярких солнечных лучах, – С чего ты решила, что я должна ехать к Сашке?!
− С того, что влюблённых видно за километр.
− Где это ты нас видела – за километр?
− Я тут, слава богу, не тридцать лет и три года сижу, а всего месяц, к едрене фене. И наблюдать умею. А ты даже сына своего раскусить не можешь.
− Я вообще-то пока ещё замужем.
− Ну и что? Я тоже когда-то была замужем, мать его за ухо!
− Я не собираюсь устраивать бега с препятствиями. По крайней мере, сегодня.
− А какие тут препятствия? Давай я тебе такси вызову. Тут до деревни ехать-то минут десять.
− Я смотрю, ты за меня уже всё решила. Сашку-то не забыла предупредить?
− Сейчас наберём. Пусть приедет за тобой. Чего тебе, правда, на такси таскаться? Туда к нему ещё не каждое такси поедет.
− Уймись, наконец! Ты мне классный руководитель, что ли?
