− Сочувствую своим прапрабабкам, которых вышвырнули из домов, разбомбили деревни, а напоследок ещё и эшелон, в котором эвакуировались старики и женщины с детьми.
− А своим прапрабабкам с другой стороны, которых те же финны бомбили на Ладоге, вместе со стариками и детьми?
Этой фразой Семён словно впечатывает Таню в пол. Возразить ей нечего, но внутри неё зреет какое-то неосознанное, бессловесное сопротивление, словно загорается стержень, который не даёт сломаться.
− Или, может, ты сочувствуешь тем финнам, которые оккупировали Карелию и мечтали о Великой Финляндии от Балтики до Урала? – продолжает атаку Семён, – Нет, не сочувствуешь?
Всё, чего сейчас хочется Тане, – провалиться сквозь добротный керамический кухонный пол, вниз, в чёрно-белое прошлое, в те времена, когда на месте её дома шебаршились болота и подёргивались рябью на ветру озёра, когда Комендань была частью старого чухонского предания про Хийси32 и Ветехинена33, с тёмно-серыми деревянными избами и молочником, погоняющем лошадь в сторону Pietari по грязной лесной дороге.
− Или, может, ты сочувствуешь тем, кто устроил провокацию в Майниле34?
− Её устроила Красная армия.
− Это наглая западная ложь! – Семён вскакивает со стула и со сверкающими глазами направляется к жене.
“Посмеет или не посмеет?” – ловит мысль Таня, готовясь к удару.
Муж приближается вплотную и продолжает:
− Против нас развязана масштабная информационная война. И такие, как ты, – её первые жертвы!
− Мои родственники были жертвами реальной войны, когда Советский Союз оттяпал кусок Финляндии только потому, что захотелось передвинуть границу подальше от Питера.
− От Ленинграда… Финнам предлагали вдвое больше территорий, но они упёрлись…
− Давай сейчас к тебе придёт сосед и скажет: ты отдашь мне кухню, а я тебе – два чулана рядом с туалетом. Ты упрёшься или нет?
− Ты дура или прикидываешься?!
− Всё, с меня хватит!
Таня срывается с места, но Семён тут же хватает её за руку.
− Отпусти или это будет наш последний обед!
− А ты куда собралась?!
− Я последний раз предупреждаю.
Под неотступным Таниным взглядом Семён, наконец, сдаётся и разжимает ладонь. Наспех накинув куртку и сунув ноги в кроссовки, Таня выбегает вон из квартиры. У лифта чуть не сбивает с ног старуху в зелёном платье с короткими рукавами. Одну из многочисленных соседок, которыми кишмя кишит подъезд.
− Хо, Пискарёвка! Я в своё время там бывала не реже, чем на Богословке! Это ж напротив: рельсы перешёл – и, здрасьте! – Тамара шлёпает загипсованную ногу на табурет, – Там мы, конечно, больше в парке тусовались, но и на кладбище заглядывали. Я там часто, как и на Богословке, ходила вдоль могил, слушала.
− Что слушала? – не понимает Таня.
− Тишину. Знаешь, как иногда полезно послушать тишину?
− Знаю…
Тане в лицо вдруг ударяет яркий-преяркий солнечный свет: день разгорелся, наполнился тенями, запахом пыли, сигарет, мимолётным южным ветром, несущим какой-то сладковатый запах.
− Гипс когда снимать пойдёшь? – Таня ощупывает Тамарину ногу, постукивая по задубевшим бинтам.
− Послезавтра.
− Ну, не больно же? – Таня снова стучит.
Тамара отрицательно качает головой.
− Тань, ну прости меня!
− Давно уже простила. Что мне оставалось-то?
− Можно я тебя не буду спрашивать про вчерашнее?
− Ой, даже не напоминай! Давай лучше выпьем. Есть у тебя?
− Нет, конечно! Ты к кому пришла? К одинокой старой монахине, которая плачет, богу молится, не жалея слез.
Таня хрипло хохочет.
− Это ты-то богу молишься?
− После второй бутылки…
Они ковыляют на кухню привычным маршрутом. Шевчук встречает их отблеском своих чёрно-белых очков и, кажется, сегодня Таня различает в его взгляде какое-то умиротворение: веселитесь, девушки, сколько угодно, сегодня можно всё!
− Мы ещё первую не начали.
− Сначала суп! – Тамара указывает на плиту царственным жестом, – Сегодня грибной, из старых запасов.
Тамарины супы – это то, что могло бы удержать в её доме любого. Но, кажется, она и на пушечный выстрел не подпускала никого, кроме горстки избранных, куда входила и Таня.
− Ты мне только скажи, как соберёшься меня выгнать…
− Куда я тебя выгоню-то? – кряхтит Тамара, открывая шкафчик и вынимая оттуда бутыль виски, – Вон, постелю тебе на кресле-кровати. Твой полковник, надеюсь, не придёт брать квартиру штурмом? А то я тут долго могу обороняться, с такими-то запасами, – она ставит бутыль на стол, – Ну, с тебя, как всегда, фужеры. Вон там, у тебя за спиной!
Полковник наверняка сейчас куролесит шестью этажами выше. Броня у него крепкая, хотя в последнее время он всё чаще испытывает её на прочность. Таня чувствовала, что она – одна из причин, но совершенно не представляла, что может изменить. С этим не могла справиться ни одна женщина в её династии, неизменно становясь матерью-одиночкой с ребёнком на руках.
− Думала вернуться в Хельсинки, – Таня разливает виски, – Там мать всё-таки похоронена… А потом будто об стенку башкой ударилась. Села и сказала: из Питера никуда не уеду!
− Куда мы с тобой отсюда денемся? – Тамара хватает фужер, – Другого Питера у нас нет. Ну, Танюш, будь здорова! За тебя! Ты – мой единственный луч света!
