− Может и не очень классный, но руководитель, – подмигивает Тамара, – Ни в какую не хочешь по последней?
Они пьют по последней. И вот теперь Таня, кажется, готова рассказать Тамаре всё: про то, как когда-то полюбила Семёна, потому что он казался незыблемым, словно шхера, как радовалась, что у Артура, наконец-то, будет отец, настоящий отец, а не тот, что однажды заявился в их хельсинскую квартиру – и был таков. Про то, что здесь, в этом комендантском поднебесье, была счастлива, наверное, впервые в жизни, потому что вместе с семьёй она обрела свою землю, чувство земли, которое здесь у неё куда сильнее, чем в Хельсинки.
− Водонапорная башня, – задумчиво произносит Таня.
− Чего? – спрашивает Тамара. Она встала к плите, чтобы и себе налить грибного супа.
− Водонапорная башня у Сашки в деревне. Недостроенная. Одна улица с кособокими домами. И навозом пахнет… А он там счастлив, как ребёнок. Мне иногда кажется, что он и есть ребёнок, так и не вырвавшийся из своего лихого детства.
− Значит, и любишь, как старшего сына. Чего тут такого-то?
− Я, как там оказалась, у меня было такое чувство, будто я когда-то там жила.
− Ну, точно жила. В предыдущей реинкарнации, – Тамара хихикает, хрипло, отрывисто, будто внутри у неё что-то звенит и сыплется. А затем чиркает зажигалкой и дымит.
Сигареты у неё крепкие, мужицкие, дым мгновенно застилает кухню. Таня тоже закуривает и понимает, что домой сегодня точно не вернётся.
− Предыдущая реинкарнация – это моя прабабка Катри.
− Это которая мужиков домой водила толпами?
− Ну уж не толпами, но водила.
− Тогда ты точно не её реинкарнация! – снова хихикает Тамара, – Ты вот сейчас сидишь и раздумываешь: направо пойти или налево? А чего тут раздумывать-то? Ноги в руки – и пошла.
− Ты меня выгоняешь, что ли?
− Посиди ещё. А то мне скучно одной в Девятое мая. Ты-то сейчас усвистишь в деревню, а ко мне больше никто не придёт, – Тамара всхлипывает.
− Так, дай-ка сюда бутыль. – Таня хватает виски и убирает в шкаф.
− Хо! Как будто я не смогу её обратно достать.
− Это уж, пожалуйста, без меня.
− А вдруг я тут растянусь и башку разобью об пол?
− Ну ты уж определись, хочешь отправить меня к Сашке или оставить у себя, чтобы я тут тебя от погибели спасала?
− Иди к Сашке, иди уже! Ему там явно тебя не хватает. А я уж тут сама как-нибудь поскачу на одной ноге, – она снова всхлипывает.
Таня суёт ноги в кроссовки, накидывает куртку и выбегает в парадную. Выйдя из дома, она садится в первый подошедший троллейбус, прижимается плечом к стеклу и едет по широким улицам Комендани – мимо бело-изумрудных домов с закруглёнными балконами, мимо круглого торгового центра посреди площади, украшенного красными флагами, мимо зеленеющих кустов сирени, на которых вот-вот начнут распускаться цветы, по бывшим полям и болотам, застроенным вдоль и поперёк. Последние пассажиры выходят на конечной, на берегу лесной протоки, на стыке асфальта и песка. Таня спускается к воде и садится на песок. Он ещё довольно прохладный, не успел набрать майского тепла, зато ещё такой чистый, не замусоренный бутылками и пластиковыми стаканчиками, не засыпанный пеплом от мангалов. Город вдруг остаётся где-то позади, а Таня проваливается назад ровно на двадцать семь лет. Там, в её шестнадцати, город тоже где-то далеко. Есть только со всех сторон закрытый, довольно прохладный двор-колодец, водосточная труба за спиной… И дыхание, дыхание – горячее, со вкусом крепких сигарет. Возвращаться домой? Идти к Сусанне? Поехать на Пискарёвку, в конце концов? Таня выходит на дорогу и ловит попутку.
− Деревня Каменка. Вот тут, за лесом…
Поворот к лету всё стремительнее. То, что началось ещё в апреле с едва различимого запаха пыли, скапливающегося на обочинах песка, уже наполнилось запахом костров, дотлевающих после субботников, а теперь и проклюнувшейся зеленью, набирающей силу час от часа. Вечера всё светлее, и скоро пространство поглотят белые ночи, и от них никуда не скроешься. Артур всегда ждал белых ночей и грустил, когда они наступали. Ему казалось, мимо него проходит нечто такое, чего он не может сохранить, а ещё казалось, вокруг гудит, бурлит, несётся праздник, на который его не позвали.
