До дома уже пара шагов. У подъезда Сусанны не видно. Артур достаёт телефон и набирает прабабкин домашний номер. Мобильный она с собой не носит. Длинные гудки: один, другой, третий… Значит, она всё-таки ушла, но теперь попробуй её найди в этом людском океане! Артур снова бросается на бульвар. Здесь немного свободнее: смуглый дворник курит, прислонив метлу к столбу, мама покачивает коляску с младенцем, какая-то пожилая пара смотрит в небо, уже порядком потемневшее. Артур тоже поднимает голову наверх. Из окон, с балконов, с деревьев, смотрят чьи-то лица. Все приготовились смотреть салют. А с верхних этажей видны даже фейерверки над Невой.
Первые залпы раздаются чуть в стороне, где-то над трамвайной линией, над кронами с проклюнувшейся листвой.
− Ур-ра-а! – кричит толпа.
Огни в майском небе один красочнее другого: зелёные, розовые, фиолетовые.
− По-бе-да-а! – раздаётся у Артура над ухом.
Чуть в стороне он замечает очередную компанию: пилотки, юбки цвета хаки, камуфляжные штаны… У одной из девушек с широкой спиной в ушах поблёскивают серёжки, а на запястье пестреет георгиевская ленточка. Рядом – постройнее, тоже в пилотке, с длинными волосами, в обнимку с высоким парнем в бейсболке. Он курит, и дым летит Артуру в лицо. Залпы множатся, огненные цветы в небе рассыпаются с треском, тут же вырастают новые. Вдруг та самая, с георгиевской ленточкой, резко оборачивается, сгибается и начинает блевать. В её крупных, почти взрослых, чертах лица Артур узнаёт Агнию. Стоящая рядом Дана вскрикивает, высвобождается из объятий парня и начинает похлопывать подругу по спине. В парне Артур узнаёт Кирилла.
− Барто, ты совсем охренела! Нажралась, как свинья! Аккуратнее, блядь, вон на меня попало!
Агния блюёт и блюёт – под крики “Ура!”, под грохот расцветшего салюта, под мерцание огненных цветов, под чей-то развязный смех и автомобильные гудки, доносящиеся откуда-то из-за перекрёстка. Дана хлопает Агнию по широкой спине, срывает с головы пилотку и зажимает под мышкой. Лицо у Даны измазано “боевым гримом”, будто она только что выбралась из окопа, чтобы спасти свою раненую боевую подругу.
− Дура, блядь, а ещё в центр хотела ехать! Я говорила тебе – не мешай! Хули ты намешала всё подряд?!
Артур трогается с места и идёт – вернее сказать, ковыляет: медленно, словно старик. Грохот нарастает – кажется, петарды рвутся над самым теменем. Он прибавляет шаг и идёт мимо тёмных силуэтов кустов, мимо фонарей, светящих рыжим, “тёплым” светом, мимо чьих-то улыбающихся лиц, мимо витрины супермаркета, перед которой стоят смуглые продавщицы в униформе, сложа руки на груди и закинув головы вверх. Воздух гремит, трясётся и пахнет порохом. Огненные цветы прорастают сквозь закрытые веки. Артур бежит что есть силы, видя вдалеке острые тёмные макушки леса. И вдруг замечает сухонькую фигурку прабабки. Она семенит – и, кажется, тоже изо всех сил, согнувшись и вобрав голову в шею.
− Сусанна! – кричит Артур, – Сусанна! Я тебя обыскался! Ты куда… ты зачем сюда убежала? Пойдём домой!
Она останавливается и тяжело выдыхает, а затем прижимает руку к сердцу.
− Они… разбомбили Элисенваару. И это, наверное, единственное, чего я так и не смогла им простить.
Некоторое время они оба стоят молча. Артур слышит, как тяжело дышит прабабка. Фейерверк, наконец, смолкает, огненные цветы тухнут. Раздаются последние “ура”, и всё вокруг понемногу приходит в движение. Толпа освобождает проезжую часть, загораются зелёным светофоры. Проносится автобус с развевающимся триколором над кабиной. И вдруг начинается дождь – сначала мелкий, потом всё более резвый. Тротуар мокреет. Они идут, держась друг за друга, так аккуратно, словно земля под ними хрустальная.
− Катри когда-нибудь жалела о том, что сделала?
Сусанна на мгновение останавливается, вытирает со лба то ли пот, то ли дождевые капли. И, шумно выдохнув, идёт дальше.
− Нет, никогда.
− Не хуже, чем над Петропавловкой…
Таня высовывается в распахнутое окно и вдыхает деревенский воздух. Пахнет, конечно, какой-то скотиной, но ещё свежей травой, лесом и, кажется, приближающимся дождём. Вдали, над макушками Юнтоловки и частоколом высоток, вспыхивают огненные цветы.
− Столько денег угрохали! – Сашка привлекает Таню к себе.
В отличие от Семёна, он с ней одного роста. К Семёну она прижимается, уткнув голову в плечо или в шею, к Сашке – ухо-в-ухо. Зато целоваться удобнее: не нужно тянуться вверх, как журавлихе. Поцелуй у Сашки крепче, чем у Семёна, и горячее – словно у влюблённого школьника. И потом, у Семёна эти усы…
− Как раз на это я бы денег не пожалела. Смотри, какая красотища!
Цветы тухнут и расцветают снова. Грохот здесь не такой, как в городе, но и сюда долетают отголоски канонад.
− Артур звонил, когда я ехала к тебе, – Таня кладёт голову Сашке на плечо и смотрит на дальний фейерверк, – Поздравил, побещал вернуться сегодня или завтра… Я всегда любила свой день рождения. Мы с мамой и бабушкой ездили на Пискарёвское кладбище, покупали гвоздики… Там было полно людей, все подходили к памятнику, клали цветы и молчали.
