− А что ещё делать на кладбище? – Сашка тянется к крякнувшему телефону, – Я туда ездил только в школе, с классом. И да, мы тоже клали цветы всей оравой, потом слушали экскурсию, садились в “Икарус” и дули назад.
− У тебя в семье есть блокадники?
− Обе бабки, прабабка… – он что-то смотрит в телефоне и откладывает его, – Прабабка здесь жила, тут дом её стоял, на месте этого, – Сашка хлопает по деревянной стене, – Только деревня её и спасла. Тут хоть огород посадишь – вот тебе и жратва… Да, забыл тебя предупредить: мне сегодня должны товар привезти. Я думал, ночью, а мне тут человек пишет – уже границу проехал. Обычно так быстро никогда не бывает.
− Откуда товар-то?
− Из Финки, откуда ещё! Не из Нижнего Тагила же… – ха-ха!
Через окно слышно, как там, внизу, собака гремит цепью.
− А у меня прабабка всю блокаду медсестрой… И не только блокаду – она и до войны, и после войны… Дома, говорят, всегда спирт был, – Таня громко и хрипло хохочет.
Сашка смотрит на неё глазами влюблённого школьника и крепко целует. Канонады стихают, огненные цветы в небе пропадают.
− Она жила в городе?
− Да, недалеко от Литейного. Но, насколько я знаю, она была как-то связана с Комендантским аэродромом… И погибла она, кстати, где-то здесь, в этих краях.
− Во время бомбёжки?
− Да нет, это было уже после войны. Она вдруг пропала, а через несколько дней её нашли мёртвой на просёлочной дороге.
− Пара моих друзей закончили точно так же…
− Я всё спрашивала – у мамы, у бабушки, что да как, но никто ничего не знает. Никого не нашли. Какая-то тайна за семью печатями…
− Хм, знаешь, сколько тут таких тайн? Перешёл кому-нибудь дорогу – и до свидания! Я ещё удивляюсь, как я не отправился на тот свет…
Он быдловато хохочет. Таню вдруг охватывает ужас: что будет с ней, если она потеряет этот неожиданный кусок счастья, подвернувшийся ей на пути? Она снова прижимается к Сашке и слышит, как у неё в ушах пульсирует кровь.
− Хорошо в твоей деревне, – шепчет она, – Я бы отсюда никуда не уезжала. Хоть я терпеть не могу борщевик!
− Придётся уехать. И мне в том числе.
− Почему?
− Потому что нас скоро снесут. Застроят всё кругом человейниками до самой кольцевой, борщевик изведут…
− Когда? – Таня смотрит на светящиеся многоэтажки за полем.
− Должны были, когда я ещё не родился, – усмехается Сашка, – Но что-то не пошло, не успели. А потом сама знаешь – не до того стало. Теперь говорят – года через три. Вон, стройка уже почти к водонапорной башне подобралась. Там небоскрёбы будут…
− И куда вас выселят?
− На верхотуру. Дадут однушечку в какой-нибудь башне с видом на кольцевую – и радуйся!
− Почему однушечку?
− Потому что родителям квартиру уже дали. Правда, они в ней не живут, я сдаю её, а они в деревне. Там безопаснее…
− Тоже в Финке, что ли?
− Нет, в диаметрально противоположном направлении. Так что не расселённый только я один…
Он снова привлекает Таню к себе и тянет на топчан, с которого они недавно поднялись. Таня представила: вот сейчас прямо над ними в крышу ударит ковш экскаватора, со стены рухнет гитара, брызнет и со звоном посыплется окно. Вся жизнь полетит к чертям. А вместе с ней под гусеницами сломается и поникнет борщевик, сложится, как коробка, теплица, укрытая полиэтиленом… Где-то поблизости, видимо, в каком-то из соседних домов, раздаётся мелодия "Катюши". Сашка целует Таню в шею, но она останавливает, а потом обхватывает ладонями его лицо.
− А вот я не могу смотреть фильмы о войне. Я сразу начинаю реветь, – всхлипывает она.
− Я не реву. Я просто молчу, как оглушённый… Но это, наверное, то же самое, если бы я ревел.
− Семён сегодня полдня провёл день перед телевизором, как перед иконой: парад на Красной, парад на Дворцовой, один фильм, другой фильм, третий фильм. Я уверена, потом ещё четвёртый в Ютюбе посмотрел, "Прощание Славянки" на телефонном звонке…
− Ну, ему положено. Ему, небось, премию за это платят.
Таня кисло улыбается.
− "Положено" – главное слово.
"Катюша" звучит и звучит – откуда-то из-под деревенских крыш, из-под зарослей борщевика, из этой сгустившейся майской ночи, пока ещё не белой.
− Почему ты не осталась в Финке? Чего тебе там не жилось?
− Потому что я русская. Хоть и блондинка.
− Блондинка с серо-голубыми глазами… – он целует Таню в веко, – Так сколько русских в Финке живёт! Ты и сама знаешь…
− Знаю. Я была одной из них. Выучилась на медсестру, даже успела поработать в чистенькой финской больничке, а потом всё бросила и поступила в наш университет на исторический, на заочное, моталась сюда на сессии. Питер никогда не отпускал меня. Ты вот тоже – чего торчишь в этой деревне с лужами и горами мусора, с этой вонью и заброшенной водонапорной башней?
− Э! Ты мою деревню-то не трожь! – вдруг распаляется Сашка, – Это, может, единственное, что у меня осталось…
− А я?
− Ты? Ты, наверное, скоро к мужу вернёшься.
Таня почти раскрывает рот, но понимает, что ей нечего возразить. Она прижимается к Сашке крепко-крепко, будто собралась прощаться. Какой там прощаться! Домой она сегодня точно ни ногой. Не идти же третьей к Сусанне в её однокомнатную каморку.
− Чувствуешь, землёй пахнет?
