— Ненавижу пшеков и кабанов… — зло шипел Лешка. — Но кабанов больше! Чтоб их сутулые жеребцы драли, чтоб им кобыла под хвостом дала понюхать…
Сам, Алексей Турчин, в своей прошлой жизни всегда ругался матом без особых изысков — просто и незатейливо. Сказалась армия, в которой, как всем известно, матом разговаривают. Но когда случился гребаный перенос в Лексу, к языку намертво прилипла эта самая «кобыла», видимо, доставшись по наследству. Лешка пробовал бороться, заменять чем-то, но без особых результатов — как он не старался, ничего не получалось — «лошадиная» тема засела в лексиконе намертво.
Каждый шаг доставлял немилосердно страдание, но больше всего досаждал смрад дерьма и летучие кровососы — они вились вокруг густыми тучами.
Где-то рядом оглушительно проорала ворона, Алексей вздрогнул от неожиданности, пожелал хвостатой много «добра», но сразу после этого, впереди начал часто садить очередями пулемет.
— Чтоб вас… — Алексей мгновенно забыл о боли и побежал вперед.
В пулеметные очереди начали вплетаться винтовочные выстрелы, но почти сразу же все затихло.
— Чтоб вас… — Лекса побежал быстрей, перебрался по пояс в воде через заводь, а дальше пригнулся и пошел медленней, внимательно контролируя стволом своего Люгера сектора впереди и по бокам.
Очень скоро стало слышно тихое, болезненное ржание раненой лошади и какое-то неразборчивое бормотание. А еще через несколько минут, бормотание трансформировалось в отчетливый, хорошо слышный разговор.
— Где польская пани, сучка мелкая⁈ Говори, иначе разорву пополам! — зло рычал мужской голос на русском языке с сильным польским акцентом.
Ему отвечал абсолютно спокойный голосок Брони:
— Уходите лучше, а то вернется мой друг и выколет вам глаза!
— Что, песья кровь? — изумленно взвыл поляк. — Какой, к песьей матери, друг?
— Сами у него спросите!
Лекса остановился, но ничего так и не рассмотрел — все впереди скрывал густой ивняк.
— Маленькая дрянь! Говори, иначе плохо будет!
— Глаза, помните про глаза, пан…
— Чтооо-о? Я тебя сейчас на куски порублю
— Глаза, глаза, глаза…
— Пани! Говори где пани Янина⁈ Куда ее повели? Сколько их было?
— Глаза, глаза, глаза…
— Ну, получай, мерзавка…
Лекса, наконец, уловил впереди какое-то смутное движение, а еще через несколько шагов увидел польского улана без конфедератки в замазанной грязью и кровью форме. На небольшой поляне валялось несколько трупов людей и лошадей, а улан стоял под раскидистым дубом, тряс правой рукой Броню за шиворот, а левой он держал французский армейский револьвер «Сент-Этьен».
Алексей сделал еще один осторожный шаг вперед, стал на колено, аккуратно прицелился, поймав в прорезь прицела белобрысую башку поляка, выдохнул и нажал на спусковой крючок.
В исходе он не сомневался, до врага было всего шагов десять-пятнадцать, а на таком расстоянии Лекса клал в десятку девять пуль из десяти.
Но вместо выстрела прозвучал только резкий и звонкий щелчок бойка.
— Песья кровь! — улан отшвырнул девочку от себя, дважды пальнул в сторону Алексея и как перепуганный олень прыжком рванул в кусты.
— Кобылья срака! — Лекса передернул затвор, выбросил патрон и тоже метнулся в заросли, стараясь поймать взглядом улана.
Поймал, выстрелил, не попал, а дальше опять случилась осечка — видимо в немецкий пистолет набилась грязь.
Поляк тоже дважды выстрелил, перебежал, пальнул еще раз, едва не зацепив Лексу, а потом затих.
Лекса попытался еще раз передернуть затвор Люгера, но шарнирный механизм намертво заклинило.
А дальше, второй раз за сегодня, случилось, на первый взгляд, что-то уж совершенно необъяснимое.
Улан неожиданно выломился из кустов с обнаженной саблей в руке и начал презрительно цедить, сшибая клинком своей старинной «костюшковки» травинки:
— Иди сюда краснопузый мерзавец, я тебя на ленточки порежу этим благородным клинком моих предков! Я, Гжегож из Рыбника, из шляхетского рода Кубица! Никто и никогда не может сказать, что я показывал в бою врагу спину! Выходи, трус, прими честный бой! Возьми саблю, я не буду тебя рубить!
Костюшковка(пол.
Лешка сначала растерялся, но потом понял, что у улана закончились патроны. Впрочем, даже учитывая это, поступок поляка тоже выглядел весьма странно. Ни с чем подобным Алексей еще никогда не сталкивался.
Лекса поколебался: с одной стороны, даже в таких условиях он считал совершенной глупостью рубиться на саблях, а с другой, его просто подмывало попробовать свои силы и обрезать уши гонористому пшеку. Все время после Туркестана он упорно тренировался с шашкой и даже взял один из своих клинков с собой в Белоруссию.
— Иди сюда трус! — продолжил вызывать Алексея поляк. — Это я зарубил твоего мерзкого сообщника! Отомсти за него…
