Он ещё раз спросил: зачем? У прокурорских понятно — они иначе не могут, их собственное синее начальство просто иначе пожрёт, это природа. У них план на этот год — ещё 60 пальцев, а год-то уже заканчивается. Ну, будет из этих пальцев несколько твоих. Кому лучше-то? И потом, ты же не мир спасать, у тебя же работа. Давай я тебе другую работу нарисую, а? Будешь скакать, только мама дорогая. Пользы — вагон! Всё в шоколаде! Только в сторону, в сторону от прокурорского плана. Ты чего, только в свои 46 сообразил, что тут за страна под ногами? Только догадался, кто тут кого и когда пережёвывает? Товарищ майор, то есть младший советник юстиции, ждёт тебя.
Серёгин почувствовал, как вся ярость, весь запал навыговаривать Кирюхе, всё желание его о чём-то расспрашивать, — растаяли, переработались печенью. Стало просто тоскливо, и всё. Он перестал слушать.
На самом деле и Кирюха уже перестал говорить. Он потыкал в тарелку вилкой, а затем оскалился и заявил, что это всё, он пошёл.
Зачем я действительно так зарубаюсь, подумал Серёгин, провожая взглядом Кирюхину спину. Ведь правда работа. И можно другую. То не было никакой, а теперь, может, будет. И со своими. И вообще, разве эти «комитетные» сопляки мне родные? Сам с собой на «слабо», что ли?
У него не было ответа.
В холле, помимо двух завсегдатаев, сидел ещё один человек. Невысокий, не молодой не старый, в каком-то нелепом мохнатом свитере с серыми и белыми ромбами. Он не только не пытался маскироваться — он, напротив, выглядел вызывающе неуместно — как революционный матрос, пришедший в музей и разместившийся непосредственно на экспонатах, потому что он теперь имеет такое право. Человек предъявлял себя окружающим и демонстрировал свои на них виды. Он сразу же уставился на Серёгина, улыбаясь ему почищенным от лишних зубов ртом и что-то приглушённо шепча.
Серёгин вообще-то собирался в ближайший супермаркет за едой, но решил немного изучить пришельца. Он сделал круг по холлу, наблюдая за ромбовидным чуваком. Постоял около стенда со скидочно-белибердовыми буклетами, спросил о погоде на завтра ресепшн-нимфу (дождь и похолодание), изобразил глубокую задумчивость и пошёл обратно к номерам. Всё это было нужно только для того, чтобы Ромбо встал и пошёл за ним к лестнице.
Интересно, подумал Серёгин, бандит или мусор?
Страха снова не было. Он совершенно пропал, вывелся из организма, и даже когда-то привычный потный его аромат улетучился. Серёгин уже не раз раздумывал о том, когда это случилось, с какого момента он стал равнодушно взвешивать, наберёт сейчас высоту его трепыхающийся самонедолёт или рухнет обратно на взлётно-посадочную Кызыла? Удивляться, почему он не испытывает ничего, стоя на крыше недостроенной высотки в Северном и вглядываясь в очень близкую — особенно если пойти ей навстречу — улицу? Отчего ему пополам возможность двух-трёх проникающих, которые в лапе у ножерукого хмыря?
Не потому же, что он взбалтывает, но не смешивает. Нет, вовсе не поэтому. Никакой он не супермен. Он гипертоник и печёночник. Зашитый алконавт без ничего. Человек, разорванный тремя городами. Который к тому же никак не избавится от этих пошлых метафор.
Трудно сказать наверняка.
Трудно сказать.
Трудно наверняка.
Это из-за Эн? Из-за Арсюхи?
Ромбо оказался в двух шагах за спиной.
Серёгин решил: надо, пока не поздно, дать ему в глаз. Сейчас резко влево и правой с разворота…
— Только вот не надо, ладно? — развязно-снисходительно попросил Ромбо. — Я при исполнении.
Серёгин обернулся и поймал довольный улыбчивый взгляд двух маленьких чёрных глазок. Ромбо ещё и кивнул своему «объекту»: мол, не дрейфь, прорвёмся!
Кто, подумал Серёгин, интересно, кто их стукач. Лабрадор академика Коля? Наташка?
— Ну и? — сказал Серёгин.
— Ну и поговорим, — обнадёжил Ромбо. — Поднимемся к тебе, Алексей (он произнёс почти без «к» — «Алисей»), и поговорим.
— Что-то не хочется, — сказал Серёгин, — бардак, да и за продуктами я собрался. Составишь компанию?
Ромбо хихикнул. Сделал он это будто чихнул — громко и молниеносно. Есть такое слово — «прыснул», вспомнил Серёгин. Всегда казалось, что это какой-то эвфемизм, недоговоренность. Что полностью надо — прыснул со смеха себе в штаны.
Ну, кстати, может, этот как раз так и сделал.
— Хамишь, — благосклонно отметил Ромбо, — ну пошли пройдёмся.
Он был похож на какого-нибудь Петю-сантехника наутро после попойки. Немного свалявшийся, так себе выбритый — над верхней губой и у носа торчат длинные волоски, на щеке отпечатался круг, будто товарищ при исполнении прижимал к ней стакан или, например, крышку от банки с огурцами.
— Тут сушильня есть круглосуточная, — сообщил Ромбо. — Пойдём чайку шмякнем.
— Ну, веди, — сказал Серёгин и подумал, что звучит это как-то некошерно.
Он сделал приглашающий жест рукой, и они вместе с Ромбо направились к выходу из гостиницы. Охранник, проститутка и ресепшн-фея провожали их взглядом.
Серёгин специально старался делать большие шаги, чтобы служивому было неудобно поспевать за ним своими окорочками-ножками.
— Ты давай потише, — сообщил Ромбо, — торопиться уже некуда.
