В переводе Юсима: «… После завоевания Романьи и разгрома приверженцев рода Колонна дальнейшему продвижению герцога мешали две вещи: ненадежность его собственного войска и нерасположение Франции. Отряды Орсини, которыми воспользовался герцог, могли отказать ему в повиновении и не то что помешать новым приобретениям, но и отнять завоеванное, а от короля можно было ожидать подобных же действий. В ненадежности Орсини герцог убедился, когда после взятия Фаэнцы напал на Болонью и увидел, сколь неохотно они отправляются в поход. Что касается короля, то его намерения прояснились после занятия герцогства Урбинского, когда Валентино вступил в Тоскану; король заставил его отказаться от этого предприятия. После этого герцог пожелал стать независимым от чужого веления и от чужого войска».
В этом отрывке есть несколько принципиальных моментов, в том числе – констатация того, что после первых успехов Чезаре столкнулся с нарушением баланса сил между враждующими семействами Колонна и Орсини. И сразу же гонфалоньер оказался перед угрозой со стороны недавнего союзника – Орсини. Это один из любимых тезисов Макиавелли: надо постоянно наблюдать за соотношением сил и не давать возможности какой-либо стороне чрезмерно усилиться. Достоинство Борджиа в данном случае, по мнению автора «Государя», заключается в том, что он внимательно следил за изменением ситуации;
– здесь начинает затрагиваться одна из излюбленных для флорентийца тем, а именно негативное значение военного
– следует особо обратить внимание на последнюю фразу, которая должна подкрепить высказанные прежде в начале этой главы тезисы о ненадежности власти, которая была приобретена «за деньги или была пожалована в знак милости». Добавим к этому, правда, что Чезаре наверняка рассчитывал на помощь со стороны своего отца, так что на покровительство со стороны он по-прежнему полагался. В данном случае опять наличествует одна из основных максим Никколо: государь должен быть независим, ему не следует полагаться на чужую милость и
– в данном отрывке явно видно, что Макиавелли не столько анализирует действия Борджиа, сколько делает его проводником своих собственных идей. В самом деле, мысли Чезаре автору были неведомы, поэтому замечание, что гонфалоньер церкви все понял в отношении Орсини и Людовика, выглядит необоснованным. Есть точка зрения, согласно которой Макиавелли не может быть назван историком, поскольку он представлял аудитории вместо истории свободную выдумку, в которой отсутствовали подтвержденные факты[318]. В данном случае, однако, мы имеем дело не с описанием исторического эпизода, а с устоявшимся специфическим приемом флорентийца: он высказывает тезис и подбирает под него иллюстрацию, причем, чтобы она выглядела убедительной, считает себя вправе слегка (а временами и радикально) ее подрисовать. Кстати говоря, основной тезис у него был, как мне кажется, совершенно верным.
