Но не теперь. Хоть я сердечноЛюблю героя моего,Хоть возвращусь к нему, конечно,4 Но мне теперь не до него.Лета к суровой прозе клонят,Лета шалунью рифму гонят,И я – со вздохом признаюсь —8 За ней ленивей волочусь.Перу старинной нет охотыМарать летучие листы;Другие, хладные мечты,12 Другие, строгие заботыИ в шуме света и в тишиТревожат сон моей души.1—2 Есть что-то привлекательно парадоксальное в том, как автор признается в любви к своему герою, когда тот только что лишил жизни бедного Ленского.
4Но мне теперь не до него. — Доверительная фраза, сочетающая сразу несколько смыслов: что автор не в настроении, что у него нет времени и что он вообще не готов говорить на эту тему. См. также коммент. к гл. 3, XXXV, 6.
5—6 «И, признаться… [автор] / Устал от своей давней возлюбленной Рифмы» — говорит Драйден в блистательном прологе (стихи 7–8) к нелепой трагедии «Ауренг-Зеб» (премьера состоялась весной 1675 г.).
<p>XLIV</p>Познал я глас иных желаний,Познал я новую печаль;Для первых нет мне упований,4 А старой мне печали жаль.Мечты, мечты! где ваша сладость?Где, вечная к ней рифма, младость?Ужель и вправду наконец8 Увял, увял ее венец?Ужель и впрямь и в самом делеБез элегических затейВесна моих промчалась дней12 (Что я шутя твердил доселе)?И ей ужель возврата нет?Ужель мне скоро тридцать лет?5—6 Нужно ли устаревшие или другие необычные русские выражения передавать столь же необычными английскими формулами?
Существительное «молодость» имеет архаическую форму «младость», вышедшую из употребления даже в поэзии. И в ЕО, и в других сочинениях Пушкин использует обе формы и их производные («молодой» и «младой»), не различая их, но выбирая наиболее подходящую для заполнения необходимой ячейки размера. Иногда «молодой» (им. пад., ед. ч., м. р. и род. пад., ед. ч., ж. р.) или «молодая» (им. п., ед. ч., ж. р.) низводятся до роли необязательного эпитета с галльской интонацией, как, скажем, la jeune Olga (Ольга молодая), хотя мы и без того знаем, что она молода. Английское «youthful», конечно же, не столь архаично, как «младой», и его едва ли следует использовать, покуда нас устраивает «young», но есть в ЕО пассажи, в которых «младость» требует употребления «youthood» или какого-нибудь еще более архаичного слова. Так, когда в гл. 6, XLIV Пушкин оплакивает проходящую молодость и находит рифму, которая никогда бы не пришла в голову поэту нашего времени, поскольку одно из рифмующихся слов уже мертво:
Мечты, мечты! где ваша сладость?Где вечная к ним рифма «младость»?переводчик не может противостоять искушению и передает это так:
Dreams, dreams! Where is your dulcitude?Where is (its stock rhyme) juventude?Можно возразить, что никогда «dulcitude — juventude» не пользовались в английской поэзии такой популярностью, как «сладость — младость» в пушкинскую эпоху, и что, следовательно, эта аналогия натянута. Возможно, разумнее передать рифмующиеся слова как «sweetness» и «youth» и пояснить их коннотации в примечании.
Кокетство с «шалуньей рифмой» (см. XLIII, 6) (фр. la rime espi`egle или polissonne) можно проследить, вернувшись к беспричинно возникшей «розе» из гл. 4, XLII, 3.
7—8…и вправду наконец / Увял, увял ее [младости] венец? — Так Пушкин отождествляет в ретроспекции тему увядшего цвета жизни Ленского (гл. 2, X, 13–14, гл. 6, XXI, 3–4 и XXXI, 12–13) с душевными излияниями собственной юности. В элегии, начинающейся словами «Я пережил свои желанья», Пушкин, двадцати одного года от роду, писал (стихи 5–8):
Под бурями судьбы жестокойУвял цветущий мой венец —Живу печальный, одинокой,И жду придет ли мой конец?(Три четверостишия этой элегии были сочинены 22 февраля 1821 г. в Каменке Киевской губернии, и сначала их предполагалось вставить после стиха 55 в поэму «Кавказский пленник», которую наш поэт заканчивал в это время; поэма была завершена на следующий день, а 15 мая того же года во время недолгого пребывания в Одессе к ней был добавлен эпилог.)
