Гонимы вешними лучами,С окрестных гор уже снегаСбежали мутными ручьями4 На потопленные луга.Улыбкой ясною природаСквозь сон встречает утро года;Синея блещут небеса.8 Еще прозрачные лесаКак будто пухом зеленеют.Пчела за данью полевойЛетит из кельи восковой.12 Долины сохнут и пестреют;Стада шумят, и соловейУж пел в безмолвии ночей.1—3…вешними лучами… мутными ручьями — Ручьи эти текут из литературного, а не из природного источника. Во многих модных западноевропейских стихах того времени мы обнаруживаем подобные ручейки, например у Мура в «Лалла Рук» («Хорасанский пророк под покрывалом» / «The Veiled Prophet of Khorassan», 5th ed., London, 1817, p. 30): «…rills / Let loose in spring-time from the snowy hills» («…ручейки, что весною вырываются на волю с заснеженных холмов») Или более ранние: «Dissolving snows in livid torrents lost» («Тающие снега, теряющиеся в серо-синих потоках») — из «Весны» Томсона, стих 16. Но истинный их источник — Вергилий; ср.: «Георгики», I, 43–44:
Vere novo gelidus cams montibus humor Iiquitur…[736] —или подражания ему:
«Au retour du printemps, quand du sommet des montagnes qu'elle blanchissait, la neige fondue commence `a s''ecouler…»[737]
4На потопленные луга.II, 2Весна, весна! пора любви! — Любопытная парафраза «Весны» Баратынского (шесть четырехстопных строф с рифмовкой abbab, впервые опубликовано в декабре 1822 г., в «Полярной звезде»), стихи 5—10, 28–30:
Земля воздвиглась ото сна…………………………………Текут потоками снега;Опять в горах трубят рога;Опять зефиры налетелиНа обновленные луга.…………………………………О, если б щедростью боговМогла ко смертным возвратитьсяПора любви с порой цветов!10…за данью полевой… — <…> Ср. у Жана Антуана де Баифа (Jean Antoine de Ba"if, 1532–1589) в «Развлечениях» («Passetemps», bk. I: Du Printemps, st. IX):
Les m'enag`eres avettes………………………………Voletant par les fleurettesPour cueillir ce qui leur duit.[738]Это также результат внимательного прочтения Вергилия, а не собственных наблюдений.
11…из кельи восковой. — Общее место как в английской, так и во французской поэзии. См., например, у Гэя «Сельские забавы, георгика… мистеру Поупу» (Gay, «Rural Sports, a Georgic… to Mr. Pope», 1713, can. I, 88): «[bees] with sweets the waxen cells distend»[739] — или y Андре Шенье в «Элегиях», I (ed. Walter; XVI, «OEuvres posthumes», 1826), «Sa cellule de cire»[740]; есть и другие примеры.
В своих комментариях к ЕО Бродский (с. 253) притягивает за уши некое «фольклорное» произведение, где упоминается «медовая келейка», явно принадлежащее перу какого-то захудалого русского пиита начала XIX в., начитавшегося французских поэтов или их русских эпигонов{149}.
13Стада шумят… — Стада и гурты мычат и блеют.
<p>II</p>Как грустно мне твое явленье,Весна, весна! пора любви!Какое темное волненье4 В моей душе, в моей крови!С каким тяжелым умиленьемЯ наслаждаюсь дуновеньемВ лицо мне веющей весны8 На лоне сельской тишины!Или мне чуждо наслажденье,И всё, что радует, живит,Всё, что ликует и блестит,12 Наводит скуку и томленьеНа душу мертвую давно,И всё ей кажется темно?Есть некоторые аналогии (возможно, случайные или восходящие к Шатобриану) между строфами II и III и письмами XXII–XXIV из «Обермана» Сенанкура (например, конец письма XXII: «…tout existe en vain devant lui, il vit seul, il est absent dans le monde vivant»[741]; и XXIV: «…cette volupt'e de la m'elancolie… printems. … Saison du bonheur! je vous redoute trop dans тот ardente inqui'etude»[742]).
См. также пассаж из «Замогильных записок» Шатобриана, в главе о его пребывании в Джерси в 1793 г., написанной в 1822 г. («M'emoires d'outre-tombe», ed. Levaillant, pt. I, bk. X, ch. 3):
