А кто на смену Михаилу Пряснину?.. Разные. И Тарапуня вот, и Симка Погостин… Теперь уже, по божьей воле, с паспортом в кармане, с профсоюзным билетиком как про-пуском в пролетариат, главный класс. Способные и на кураж, и на открытый протест про-тив напора демиургызма. Одним словом, деревенские люмпены, которым нечего терять. И им что-то уже сулят, приманивают к земле, хозяевами вот называют. Но они, поднаучен-ные явью, распознают в этой приманке и лукавство. Словом "хозяин" их просто напросто хотят заворожить. А им уже каќжется — обзывают, насмехаются, что за хозяин без ничего. И по другому все это можно расценить, но кто вслух-то отважится. Новоявленных люм-пенов даже и побаиваются, управа на них и слабеет. Без зазќрения совести они могут за-просто хапнуть из общественного то, что плохо лежит. Городские называют своих заво-дских воришек несунами. Не пристало и колхозника называть вором. Он просто по пути что-то прихватывают. Тарапуня посовестливее Симки Погостина. Но где для его совест-ливости жизненная опора. Разве что вот жена, Лена, внучка деќ да Галибихина, устыдит. Но все равно — жить совестливо как бы уже противоречит бытию колхозного люда: коли ничье, так чего беречь, для кого, для демиургынов?…. Они и сами непрочь. И тот же Та-рапуня как бы уже вынуждеж быть "как все" — один табак. Выскоки его с протестаќ ми не в счет. Это как сворот с разбитой дороги в объезд ухабин. Но долго ли протянешь сторо-ной, коли кругом ухабины.
Ивану Африканычу не проходило в голову говорить о своем поле как о беспри-зорной земле, жалеть ее. Об этом он не мог помыслить: как велят, так и живут все, и ты живи. При всяких бедах его место тут, на земле, где родился и рое. Это Михаил Пряснин мог поднять вопль, когда блуд безликости стал терзать его землю невыносимой болью, коя и ему передалась. "А в Тарапуне порой уже до ярости вспыхивает проќ тест против угнетения и земли, и самих пахарей. Но тут же и затихает. Где ему, "работнику", выдю-жить, коли у остальных "язык на замке". Даже вот и Горяшина не одолеть. Беспомощность и обездоленность и толкает от схваток с неправдой то к плутовству, то озорству, а порой и к бунту, чаще неосознанному. И все это как и оправдывается: "один табак".
Но вот внутри всей этой житейской нескладицы, как в пустыне зеленый островок возле глубинного животворного источника, стоит дом, где во прок будущей жизни бере-гутся крестьянские нравы. Светлана как-то естественно, будто природой ей это было су-лено, влеклась в духовный мир этих тихих в своем упорстве людей, живущих при тепле своем и свете в стыль лютую. Ее эти мысли перекликались с мыслями Ивана, Дмитрия Данилыча, Анны Савельевны, единились с ними. И ощущалась уже какая-то цельность своего мира, как бы по-новому утверждающего этот коринский мир.
Сила света и власть тьмы.
Уклад жизни, усмотренный от веку земледельческим трудом, держат Корины сво-им усердием, несмотря на то, что их дом, как и другие, обложен со всех сторон враждеб-ному крестьянскому духу силами. Дмитќрий Данилович с Анной Савельевной и сыном Иваном оберегают свое житейство от всякой чужи, как оберегаются от нависшей на всех повальной болезни. Они хранятся при этом единственным и верным способом — покоем в себе. Только при этом и можно оставаться самим собой колхозќному селянину. Корины понимали и то, что возврата вспять — стать прежними доколхозными единоличниками ни-кому уже не дона. Это песочные часы можно просто перевернуть, и бывшее внизу опять становится наверху. После того, что пережито и перетерплено, крестьянин уже не может быть прежним. Чтобы найти верный брод, незнаемая река ни на одном перекате прощу-пывается. Для завтрашнего пахаря такой рекой должно стать пахотное поле. Его тоже на-до заново узнать-перепахать. Перемежевать и тем обрести новую желанную ниву.
