Когда все предметы в музейной комнате были разложены по полочкам, Старик Со-колов Яков Филиппович пришел первым в Музей, назвав себя экскурсантом. Разглядывал уже своим новым взглядом мужиковы и бабьи поделки. Обращал свое пристальное вни-мание на совсем кажись пустячное: на лапти и чуни. Кто вот только не умел их плести. И делал это каждый по-своему, с особой красивостью. Вот они и обереглись как бы из ува-жения к лапотникам тогдашним. С почтением отдавала их хуќдожнику, и вот теперь гляди на них, обозревай как бы себя самого вчерашнего… Лапоть лыковый был нашему мужику незаменим, никакая друќгая обутка с ним не равнялась. Не промокал, коли мастером сде-лан. Легко в нем и по пожне было ходить, по скошенному лугу, по лесу… А вот чуни — они по зиме больно ладны. И сугроб, когда по дрова едешь, обмять хорошо, снегу в голенища, как при валенках, не наберется… А из того же лыка берестянова чего только не делали. Солонки, налопаточники плели, коробочки изготовляли для бережения дорогих украше-ний. А вкус снеди из берестяного туеска особый и пользительный. Гриќбки там, ягоды мо-ченые. Да где всего-то пересказать. Природа Господня одарила нас всем для благой жиз-ни, а мы ее дары отпихиваем. Коќрежим землю, травим живое… Знамо дело, — мужику в ла-потках или чунях сидеть за трактором уже и не резон, не за плугом по борозде ходить. Ла-поть и чуни теперь в музей. Но почто бы вот в туесках ягоќды, грибы и другое что в прок не запасать. Вместо банок железных как бы ладно. Этим добром и заграничного гостя можно бы подивить. А мы бересту в грязь втаптываем, кострами сжигаем. Цивилизован-ными во себя называем… Умельцем от дела отдалили, умом своим перестали жить… Или взять опять же глину. Редюкинские горшечники чего только из нее не выделывали. Но кому-то дело такое показалось слишком уж простым. И отвергли, не дав ему улучшить-ся… А отвергли-то, как вот сказано в Писании, краеугольный камень. Приблизь тех же редюкинских горшечников к знаниям, чего бы только из нашей глины они не сделали, чем бы не подивили. А то вот кирпич какой-то там с мудрым названием не знамо откуда во-зим. Трубки, что в землю, как покойников зарываем, по дальним дорогам таскаем. А цер-ковь-то нашу Всех Святых прежние маќстера из редюкинского кирпича построили. Он прочен, что тебе камень. Раньше бары-помещики боялись, как бы мужик умнее их не стал, а ныне вот демиургыны опасаются мужикова разума. Хитрое дело наше, все хотят вот мужика обойти, а он от земли, как без него. Машин вот разных поќнаделали без его спросу. Иные из них не больно и ладны, ему и не нужны. А ту же лошадь с поля, с дороги — до-лой. А по делу-то лошадка у нас во многом и опережала бы машину. Продукт и воздух ядом не травит корм для нее из далека не вози. И удобрение от нее незаменимое… Голова демиургынова не сварила, а мужика побоку, на смех… Если все с считать сколько труда и добра на машины уходит, та к и выйдет, что в годней лошадей держать и людей при них. А то всех по заводам пораспи-хивали, они живут там скопом вредным.
— Не к тому это я такие рассуждения веду, чтобы противиться машине, — как бы по-правился Яков Филиппович, опасаясь, что молодая учительница так его и может понять, — а с другим резоном, чтобы самим во всем прок находить… Дерево вот разом рубится, в миг, а растет оно веж. Как бы такое не знать, подходя к нему с топором. А коли чего не знать, то его и не беречь.
4
Иван опасался, что Светлана затоскует в безлюдном Мохове. Ненастья осенние, слякоть, короткие зимние дни, снежные и морозные метели муќтят душу, наводят уныние и на привычный ко всему деревенский люд. В глухие зимние дни даже колхозный бригадир не постучит в окошко подожком: выходи на работу. А самому где дело по себе найти. В лень, в порок и впадаешь. Иван порадовался, что помимо школы Светлана нашла себе де-ло в музейной комнате. И увлеклась этим, открывая для себя неведомую доселе жизнь се-лян. Всерьез заинтересовалась находками на Татаровом бугре. Дома, в житейские разго-воры то и дело вплетает, словќно волшебный узор в самобранный ковер, раздумья о непо-стижимых умом загадочных явлениях.
Светлана по вечерам заходила в дедушкин сарайчик-мастерскую, корќтам Иван с отцом теслили комягу. Топилась печка. Из открытого устья ее стлалось по полу живое свечение. Свет от электрической лампочки при этом казался холодной яркостью. Светла-ну привлекали дедушкины полки со спилами на них разных деревьев, пучками трав, ко-лосками злаков, кореньями. Она присаживалась к дощатому столу, выделанному с какой-то спокойной ладностью, листала книги дедушки Данила с закќладками в них из разных листьев. Всем этим и береглась сила тайная, которая открывала пахарю затворы к кладам, таившимся в его земле.
