Светлана ловила все эти рассуждения в свой диктофон. И сама рассказывала о школе и своих учениках. Школьники, как губка влагу, впитывали в себя все, что видели вокруг. И сами играли в жизнь взрослых. Через детей как бы угадывался и твой завтраш-ний день. Порой создавалось такое впечатление, что дяди и тети тоже играют в свою не-настоящую жизнь. Этой игрой и прикрывают унылую повседневность, в которой они по-муравьиному копошатся в куче мусора. Светлане, новому человеку в деревне, это особо бросалось в глаза. Коли сам человек не понужден быть лучше, то чем из таких, как он, станет человеческий мир. А ведь каждому дан свой особый дар. И губить, глушить его в себе — грех великий перед Творцом. Но вот все озабочены лишь одним — как бы день про-жить-скоротать. И берет над тобой верх привычка торгаша — хоть ногтем мизинца да на-жать на чащу весов и обмануть ближнего. Этому опять же оправдание: "Честным быть — дураком слыть". А не о том ли это мужике было сказано: "Дай ему трактор и он скажет: я за коммунию". Колхозная деревня давно уде отракторена, и в коммунию ее втюрили це-ликом и полноќстью, а она отчего-то год от году "глупеет" и хиреет от лени. Не отпускали Светланы слова Старика Соколова, сказанные перед
картиной "Ходоки", висевшей в музейной комнате: "А Ленин-то, каким оно был к нам, таким и показан". Вроде и не было ничего осудного в этом высказе… А если поразмыс-лить? Сами-то мужики перед вождем выказаны какими-то ушибленными, как вот и солдат с ружьем… Светлана пересказала Ивану слова Старика Соколова о картине "Ходоки". Иван удивил ее ответом, найдя схожесть этой картины с классической картиной "Охотни-ки". "Только там все натуральней, по обстановке, и собаки, и ружья…" Под впечатлением разговоров за столом, перед внутренним взором Светланы как-то само собой всплыл эпи-зод из фильма "Ленин в восемнадцатом году". Там вождь был живым, двигался, гоќворил с мужиками своим языком. Речь шла о кулаке, кровопийце. Вершитель революции показан пророком, угадывающим все наперед. И ват сегодняшние мы свидетели его угадок… В фильме-то он оказался не то что не пророк, а уступающим в провиденье этим самым хо-докам. Он сам — как бы и есть тот кулак, которого призывает уничтожить. Криком, напо-ром, старается доказать мирскому ходоку, что кулак — мироед. А мужик со своим уверо-ванием: "Кулак — это труженик, а бедняк — лодырь, от него вред, погибель с ним". И тогда вождь, не убедив ни в чем ходока, чуть ли не с матюгами прет на него, орет ему в лицо: "Хлеб отберем, так и скажите, понятно". И ходок на свой манер ответил, выказав свою воспитанность: "Понятно"… А вот что понятно-то?.. Что те, от кого один вред, — и будут верховодить… Так все и вышло, как напророчил не вождь, а мужик. И это уже понятно будет всем, кто вновь посмотрит знаменитый фильм. И скажет себе: "Король-то — голый". В фильме не сказано, что стало с наивными ходоками, но зато мы знаем, что стало с "ку-лаком"… И воззывается недоумение: почему и как этот фильм могли тогда пропустить, а теперь не показывать?.. Объяснение было в одном: великая ложь принималась и принима-ется за великую правду. И вот время как бы все и расчистило: мужик — в правде, вождь — в грехе. Сколько мы увидим и правды, и греха в нашей литературе и искусстве, если заново все просмотрим и прочитаем с открытыми глазами…
3
Как-то раз к механизаторам Большесельского колхоза зашел слесарь мастерских сельхозтехники Антон Ворона, внук высланного в "то время" моховского мельника Воро-нина. Зашел не просто, а с направлением от редакции районки "Зари Коммунизма".
Иван давно знал Ворону. О бывшем мельнике в доме Кориных частенько заходили разговоры. Мельница Ворониных и после войны служила исправно колхозному люду. Младший из сыновей старшего Воронина и шестидесятых годах наведался полутайно из мест ссылки в свои места. Взял с собой и сына, Антона. Выстав из машины в лесочке на-против Мохова, через поле двинулись к своему ветряку, махавшему крыльями, как и раньше. Вроде из любопытства случайным путникам захотелось взглянуть на старушку мукомолку. Молол дед Галибихин. Узнав по приметам сына мельника, воскликнул удив-ленно-радостно: "Никак Ворона!" Повел его с сыном к дедушке, как все звали Данила Иг-натьича, моховского председателя колхоза. Таиться вроде бы и нечего, но дед Галибихин, конфузясь, все же спросил для уверенности:
— Надесь, вид-то имеешь?..
Иван смутно помнил приход Антона Вороны со своим отцом в их дом. Погостили три дня и уехали с Богом, как сказала бабушка Онисья.
Позапрошлым летом, уже без отца, Антон забрел на родину своих предков. В бо-родатом парне трудно было признать щуплого мальчонку. Самого Антона, кроме пока-занного ему отцом бывшего их ветряка, ничего вроде бы и не связывало с Моховым. На этот раз и ветряка не было. Где он стоял — чистое поле. Но это когда ты тут, в самом Мо-хове, все бывшее настоящим вытесняется. А если вдали от него, то ветряк в поле так и вертится, и призывает к себе, взмахивая крыльями.
