Вроде бы как заново, с каждым разом все яснее, открывался Ивану Старик Соколов Яков Филиппович. Жил он своей, тихой непрятанной жизнью. Но в то же время в ней бы-ла таинственность и загадочность. Как и прежде, при дедушке, заходил к ним, чтобы об-молвиться словом теперь вот с ним, Иваном и Светланой, учительницей. Высказы его, как слоги из букваря, и западали исподволь в сознание.
Коммунист во Христе, сам терпя, берег в себе провидческую веру и за других, что все неладное иссякнет, истечет, как истекают мутные реки половодные.
Иван вспоминал, как Старик Соколов в бытность парторгом при дедушке предсе-дателе колхоза, изрек евангельское: "Кесаре и пускай бы уж шло кесарево, а мужику и должно бы оставаться мужиково. При избытке мужикова — и кесарь в добре". В нем, Ком-мунисте во Христе, в его печали и скорби, стереглась судьба трех поколений: и своего, и сыновей, и внуков. Да, пожалуй, и правнуков. И все это для тех, кто пойдет дальше нас своей уже дорогой. Сам он для того и тянул свои библейские годы, чтобы чистым оком узрить, как лихо, павшее на землю нашу из веков, выкажется срамом и будет иссякать. Силой тайной власти это ему и вещано, как нареченное судьбой усмотрение праведнику… Что-то вот и забрезжило, выскользнуло из уст лукавого туманное словцо "перестройка". Старик Соколов принял это, как он сказал, без сумления и обмолвился: "Коли дом-то не по уму сварганили, то какая уж там перестройка. Тут с основы бери, с камня. А то при дряхлом низе, тяжелый верх заживо тебя и придавит. Мужик, брат, всегда только строил-ся, а не перестраивался. Если и на старом месте, то заново и по-своему". И как покаялся: "Знамо, коли и непутевой жизни взялась в нас привычка, так и не отшвырнешь ее, что ис-топтанный лапоть. Мы, старики, и то поотвыкали от себя-то. Это отвычка беду нашу и бу-дет долго тяжелить. Самих-то себя и трудно одолеть. Вот и подталкивают нас тайные си-лы, как в хвори залежавшихся".
Не стали неожиданностью для Ивана и рождественские высказы Старика Соколо-ва. Яков Филиппович опасался одного, чтобы не пошла вглубь разорная для селян распря "ничьего" с "ничьим". Она может повернуть нынешнее деревенское мирство в "заспять". Начнут из колхозника делать нарочитого мужика, развернут агитацию. А это все равно, что глухому советы выкрикивать. Из благих намерений освободили мужика "от власти земли". И он, освобожденный, развеселился, что камаринский из святочной песенки, засу-чив портки, побежал в другой класс на беззаботное жительство… И чего только не перей-мешь, каких усмешек не услышишь от стариков и старух, оставшихся в непомраченном разуме.
Думы Ивана текли под тряску в "Уазике". Веселое и смешное свивалось в тугой клубок с досадным и горьким. Жизнь как бы обратилась в длящийся "праздник", где каж-дый без обязанностей и забот, будто овечка в стаде. Но вот пасут-то ее волки.
Подбрасывало на ухабинах, Иван ударялся головой о брезентовый верх и вслух как бы отшутился:
— Хорошо, что крыша не чугунная.
Бригадир Семенов хохотнул за рулем:
— Да уж дорожки… С похмелья не приведи Бог. Без драки побитым будешь.
У колхозных вожаков (речь, будто о стаде мычащем, уж лучше бы сказать прямо — атаманов) вошло в правило, после совещаний "задерживаться" в райцентре… И забыва-лось, для чего вызывались и на что наставлялись. Шла своя беседа в полунамеках. Ровно в детскую игру играли: "Да" и "Нет" не говорить, "Белого" и "Черного" не называть. Каж-дый и исхитрялся без "да" и без "нет", без "белого" и "черного", оставаться при "ником" и при "ничем", в серенькой середине, как в сумеречном надболотном тумане.
Вспомнился Ворона. Хорошо, что он такой есть. Будто сторож постукивает в ноч-ных потемках в колотушку на сонной деревенской улице. В мастерские к Ивану так и не пошел. Отшутился: "К вам в колхоз пойти — жениться надо, избой обзаводиться. А я еще хочу по святой Руси побродить, жистенку поразнюхивать. Без нюха-то как?.. Она у нас хитрая, русачья. Враз от тебя и вырвется, зубами ее разве что удержишь. А как, если зубы выбиты". И тут же ввернул:
Мы думаем все, что хороним покой
И тем обретаем свободу.
Но проку не видя — приходим домой,
И снова в лихую дорогу.
И верно, мы все от дома отстранены, невольниками убегая куда-то и от чего-то. И виляем, словно посаженные на плот и спущенные вниз по половодной реке. Вода-то рано или поздно спадет, а нам, осевшим на мели, жди нового паводка или чахни тут, куда зане-сло.
Иван захватил с собой собранную счетоводом Гуровым пачку бумаг: донесений, сводок, отчетов, составленных по условиям прижившейся игры без "белого" и "черного", без "да" и без "нет". Вроде перевалки накопленного мусора из твоей корзины в общую. намеревался заглянуть в сельхозтехнику, в исполком, в разные "загот", которые знал не по названию, а по цвету вывесок и месту расположения. И надо там мелькнуть, потолкаться. опорожнить модный атрибут чиновника — дипломат, подаренный Светланой. Он и брал его для обережения бумаг: чтобы не помять. Конторы чистенькие любя.