Все постояли молча. Усопший за свой век, как мог, и вспахал свою ниву, и убрал ее. Теперь живым свою держать. И беречь, чтобы внукам и правнукам в добре ее пере-дать. Только при передаче жизнь твоя не кончается.
Дмитрий Данилович попросил Серафима Колотина выехать с сеялками на край поля. Прицепили их, заправили семенами.
— Плуги подвезу с обеда, — сказал Колотин Дмитрию Даниловичу. — Раньше-то, по-ди, и не успеете засеяться.
— Да, где успеть, — ответил Дмитрий Данилович. — Торопливостью дело портить. А плуги подбрось, Серафим Алексеич, чтобы уж не ждать.
Яков Филиппович ступил на мосток правой сеялки, Шурка слева.
— Первый сев, Данилыч, на своем поле, — сказал старик Соколов, гляќнув с каким-то особым значением на пахаря, как в благословению дела праведного. — Срам, он на земле трудом изводится. Вишь как все тут у тебя охорошено. Оно и труд в радость и на душе Воскресение Христово.
Шурка глядел на них и слушал, как слушают подростки малопонятный разговор взрослых, Старик Соколов высказал мысли и самого Дмитрия Даниловича. Душа пахаря может возликовать только при вольном действе. Чужой плод при всей любви к нему не назовешь кровным.
Дмитрий Данилович, будто зовом тайным подтолкнутый, глянул на сеќ редину по-ля. В груди разлилась блаженная теплота. То место, где было Лягушечье озерцо и Татаров бугор, озарилось особо ярким очистительќным лучом солнца. Он не знал, что сказать. Да и как было о таком что-то сказать… Яков Филиппович тоже поглядел на этот дивный свет над полем, как на благодатный знак пахарю. И вымолвил в свое обвинение увиденного:
— Оно вот и открывается глазу благосотворенное. Светом горним и раќзгоняется темень черная. Корысть греховная в тебе тоже иссякает, коќли свет Божий в душу проника-ет.
2
Яков Филиппович на сев вышел в новых, купленных в своем сельмаге штанах из чертовой кожи. Не обмятые еще, не надеванные, они топорщились, стояли колом, заправ-ленные в кирзовые сапоги, тоже новые, насаленные гуталином, для пущей сохранности. Яловые и хромовые сапоги, подарки сана, не хотел надевать. Выходило как бы сыном вы-хваляќться. Штаны и нагуталиненные сапоги на Старике Соколове выделялись, знакомым уже Дмитрию Даниловичу пиджаком, выгоревшим до белых ниток. Под пиджаком — се-рый свитер, ворот которого прикрывался бородой. На голове искусственной кожи кепка рыболовка, накинутая на белые волосы головы коричневым блином. Рабочую одежду Яков Филиппович издерживал до полного износа, и не только потому, что с детства при-учался к беќрежливости, а был в вере, что само дело тоже привыкает к тебе постоќянному, и не любит своего переряжания. Было еще и другое объяснение, "своякое", как он говорил: "По мужику и должно о жизни судиться. Он заплатанный, значит и держава кропанная. А пялится кто, так не посебе живет, не по добру и совести. В таком пестром одеянии он все-гда и выходил на сев, даже будучи и парторгом колхоза.
При ярком весеннем солнце на вольном просторе бросалась в глаза боќрода старика Соколова. Она тоже как бы забереглась для выказа делу, и исходила волосьями, как корни дерева наружу, над ней главенством ширился нос, оканчивающийся расплюснутым же-лобком. На висках и на затылке просвечивали истонченная розоватая кожа. Белые волоси-ны каќзались приклеенными к ней. Но из-под нависших бровей, тоже белесых, пронзенно и озорновато, обозревали мир божий колючие глаза, буравчиќками сверлили назойливо лю-бопытных. "Как у Льва Толстого", — говорили о его взгляде. И руки, задубелые, жилистые, держали силу… В праздќники, на людях, Яков Филиппович всегда одевался во все сшитое самим. И делал это опять же со своим смыслом. Работу нашу мужикову нечего пугать со-бой баским. Дело живое — в отклике тебе, а коли ты к нему без души да выряженным, так и дразнишь его своей неохотой. А в праздник ты нутром в своей воле. В душе свет в зав-трашнюю дорогу, туда, куда путь творцом указан, сто были вольные рассуждения-раздумья в сарайчике-мастерской дедушки. Дмитрию Даниловичу и напомнил об этих беседах парторга, коммуниста во Христе, с беспартийным председателем колхоза, пиджак на Старике Соколове, который и в то время не казался новым, про себя, тоже как бы по вжившееся примете, подумалось наде- янно: "А ныне вот и на колхозную работу вышел в обнове, в ненадеванных брюках и сапогах". Значит и в деле видится что-то уже празднич-ное коммунисту во Христе. Так вот как бы и выказывается вся наша жизнь: внутри свое, вечное, а снаружи общее, колхозное.
Встали за сеялки, трактор тронулся, плотин прошел за сеялками шаќгов десять, на-клоняясь и разгребая пашню, подал знак пахари, что глубина засева хорошая, но Дмитрий Данилович сменил скорость, проехал еще немного. Остановил трактор, сам проверил, как ложатся семена. Не выбиваются ли зерна при ускоренности движения.