Земля легкая, влажная, через денек бы и прикатать поле. Нои с Кузнецовым нельзя затягивать. Прикатка и потерпит. Даже и на пользу, когда тронешь катком взявшиеся всходы. Опыт отца. Серафим Алексеевич уехал. Работа пошла споро. Шурка Галибихин заныл, ноги заклякли, перекурить бы.
— Ленивый ты больно, Шурка. Молодой и ленивый не в деда пошел, — проокал Яков Филиппович. — Привыкли к перекурам-то, и не курящий заќ курит, как и непьющий запьет. А тут, брат, дело такое, поле свое паќ харь засевает, а мы ему в помощь, просчитаем ворон — пуды хлеба недородим, себя и обидишь.
Остановились на берегу Шелекши. Спустились к воде, ополоснули лицо, присели под большим дубом на сухую траву.
— Частенько вот сюда на плесо наведывались на комяге с Данилом-то Игнатьичем, с дедушкой, на бережку и посиживали в раздумьях с удочќками. Спиной чувствовали, как чей-то глаз за тобой с бугра глядит и тяжелит и душу. А ныне, вишь, на тебя исходит лег-кость, как в зной ласковый ветерок. Вроде как порча с тебя снята, сглаз, — высказал Яков Филиппович свои нахлынувшие мысли.
— Да и трактор как бы легче стал. А то будто в землю тебя втягивало, — отозвался Дмитрий Данилович.
— Оно все в одном. По вере твоей и помощь делу дается. Без этого нам пути нет ко свету, — отозвался Яков Филиппович. — Умом-то как бы это не понять, а коли не уверу-ешься душой и сердќцем, так и никакое старание к твоему понятию не приложится. — Взгляќнул на Черемуховую Кручу, кивнул, волосьями бороды указывая на плесо Шелекши. — Жизнь твоя, как вот и река в своих берегах, течет мирно и постоянно. А взбушует чернота во гневе, срамота в ней всплывает. И берега поганятся. И мы вот хульным словом себя ос-кверняем, как нечистотой омарываемся…
Шурка курил в сторонке. Дмитрий Данилович подошел к нему, тоже заќкурил. По-казалась машина с семенами. С ней приехала Татьяна Носкова. Шурку просят домой. На-до в район ехать, документы ни похоронную на деда выправлять.
— Поезжай, Сашук, домой, — сказала Татьяна.
— Умаялся парень-то, — сказал Старик Соколов Дмитрий Даниловичу. — Да и я под-разучился по-твоему — работать. У нас, у плотников, как, — усмехнулся он, — подошел к бревну, подумай, с какой стороны тесать. Тут другой к тебе с советом. Все, значит, по-нынешнему, коллективно, по-групповому. Один против другого чтобы не выделялся. Кто накривит, тоже не сыщешь виноватого, — опять беззвучно, добродушно хохотнул.
Татьяна Носкова поддела бригадира плотников:
— Вот и жди, дожидайся хороших домов. Добро бы только курили да думали. А то Марфа Ручейная по мешку бутылок из-под бревен выгребает. Этой вашей благодатью и кормится.
— Ох-хо-хо, деваха, — печально вздохнул Яков Филиппович. — Наш брат при нелади-це особостью и держится вживе. — Помедлил, ровно опаќсаясь в чем проговориться, и дос-казал, — горькая не даром в народе горькой зовется. Не от вкуса… А дом, коли он казной строится, так одно мытарство с ним. Лес, опять же, наш он, или не наш. Поди вот и вы-прашивай свое у чужого. Много правд, которая хитрей, та и берет верх. Ох-хо-хо.
— В Каверзине и нарубили бы тишком бревен-то, — дразнила Татьяна бригадира плотников. — Кто бы за вами углядел. Небось с утра справляют поминки по Глебу Федо-сеевичу. Тоже ведь без спросу.
— Да и как не помянуть, — Яков Филиппович склонил голову. — Хоть такой забывчи-востью не страдаем и то ладно… Из наших, из мастеровых родом. Молотьба, бывало, за-канчивается, братовья его в кузнице, а Глеб Федосеевич артель сколачивает в отход плот-ничать. Лентяи к нему и не просились. Дело его боялось, а не он дела. Вот и прожил бо-жий человек в мирской чести. Память добрая и царство небесное ему и уготовано. За свое-то земное как святой настрадался… — тихо досќказал.
Не одно поколение Галибихиных покоится на своем большесельском погосте. Пращуры Галибихины костьми легли на Татаровом бугре, как и Соколовы, и Корины. Души всех их упокоились в сырой матерной земле. И вот теперь взывают нас высвобо-диться от затаившейся в ней нечисти. Провиденное тому время как раз и подошло… Отцу и матери Глеба Федосеевича выпало лютое лихо. Стынет их прах в неопамятованной мо-гиле. Галибихины и раньше не все жили одним домом и кормились своей кузницей и землей. Но в покой вечный из родиќмого дома уходили.
Яков Филиппович подсел ближе к Дмитрию Даниловичу, когда он отбросил папи-росу. От курильщиков отходил, как от смрадного дымного костра без тепла. Но табакуров, как он говорил, и охочих до зеленого змия словом хульным не бранил. Знал, в неуверо-ванной и неуваженной душе, пороки и от резонного твоего слова не изойдут разом без своей воли. А воля, она в неволе без дела своего. Поглядел на поле от берега Шелекши и коринских дубков, и спросил пахаря, думая с ним одну вечную думу:
— Сколько же ты, Данилыч, собираешься тут взять?..
— Да что загадывать, — ответил Дмитрий Данилович. — Коли потравит погода, так поле и не обидит.