— Поймал что?.. — поинтересовался Дмитрии Данилович.
— Поклевывает… Три сороженки да окунишво попались. Брошу коли наживки. Мо-жет щука к вечеру-то и возьмет. — Оба свернули к густым молодым сосенкам, росшим у самого берега. — С Данилом-то Игнатьичем, бывало, тут не раз сиживали. Для разговора на волю так вот и выходиќли, — вспомнил Яков Филиппович. — Летось с художником, Андреем Семеновичем два раза посидели. Так ему на молявку матерый окунь взялся. Приблудный уж что ли. И хорошо тут сейчас, легко. А то, ровно тебя между двух сил сдавливало: за спиной черные птицы каќркают, а спереди река чистая душу от черноты огораживает.
Подошли к молодой с обломанным верхом сосенка, росшей поближе к воде. На су-хой побуревшей хвое раскинута плащ-палатка. Сели на нее, глядя на тихое плесо. Старик Соколов сменил червяка, сорванного мелќкой рыбешкой.
— Сулится что ли Андруха-то, — спросил Дмитрия Даниловича, присаживаясь снова на палатку.
Дмитрии Данилович сказал о письме. Яков Филиппович кивнул ему, коќся глаз на дрогнувший поплавок.
— С годами-то и тянутся… — вымолвил он, как свою тоску старовеќрскую поведал, — а дома-то и не вдруг опору находят. Не застанет вот Глеба-то Федосеича, родня они. Преж-де гостились. Теперь гостьба телевизором заменяется. Человек человека мало слушает, выдумками больше живут, не больно и умными. А бутылка и без гостьбы кажинный день… Чего бы для него, Андрюхи-то, я собой значу… А вот наќрисовал: лицо, вишь, я державное, крестьянского мира… Лицо-то, оно еще кое-где и сыщется, а мир-то, как его в нас разглядеть, и державность незнамо чья… Поговорить-то с Андрюхой и можно, слова не стережется, многое и поповидал. Чудно это — мы уж старый мир. А где новый-то?.. Ко-ли больше смешного, да несклада, так разве это мир?.. Мир-то вот он — Земля да Небо. Тайна в нем всякому своя и усматривается.
Вроде как неожиданно в сторону тайн и переметнулся разговор.
— Тайное, оно везде за нами следит, — сказал Дмитрий Данилович. — В войну вот кое-где и побывал, и не до того, но глаз и слух, ни что-нибудь, а тайну ловили. То о замке скажут, где видения являются, то на место загадочное укажут.
Яков Филиппович досказал, что народ держится своего роду и своих тайн. А те-перь, где чего разузнать. Базаров нет и ярмарок нету. Там-то, бывало, все тайны на слуху. У магазина за хлебом, опять же, разговоры казенные. Да нас другие катаются. Они для те-бя короба дури и насобирают. О своем-то сказать тебе и не дадут. А коли своего не знать, то и чужого не понять.
Один из поплавков повело. Дмитрий Данилович попривстал было. Но Яков Фи-липпович остановил его жестом руки. Осторожно проќтянул руку к удилищу и вытащил сорогу. Опустил ее в ведерко. Сел на прежнее место. И вроде от чего освободившись в се-бе, высказал сокрытые мысли:
— Вот чего бы ему появляться-то тут?.. — как бы подумал вслух о Горяшине. — Не-прикаянным и шатается, должность исполняет, чин, вишь, большой. А она, должность-то, гордецом его делает, к греху толкает. А ты самого дела будь без права, а значит и без от-вета за дело… Требуют, чтобы все становилось одинаковыми. А одинаковы-то только ги-ри; пуд — так пуд, два — так два.
Старик Соколов отрешенно глянул на плесо, вглубь воды. Все вроде бы и обо всем говорено и переговорено. Но коли жизнь телегой пустой по ухабам грохочет, то и разго-воры все тележные… Помолчали, и Яков Филиппович рассмеялся добродушным смешном крестьянина, как бы в ответ на жалобу заезжего гостя на плохую погоду.
— В Семеновское вот от нас уехал. Серафим сказывал… К Тарапуне, к тому сунуть-ся остерегся. Александра-то, деваха умная. Бог даст, поосмелвет, так и будет толк.
Дмитрий Данилович со вздохом кивнул головой, вымолвив невольно: "Да-аа". Яков Филиппович тоже понурившись молча посидел и встал, скаќзав, что пойдет бросит трояч-ки. С какой-то печалью поглядел то ли на живых рыбин, плавающих в ведерке, то ли на свое отражение в нем:
— Вот ведь как мир-то устроен: щука хватает подсунутых ей рыбин и сама попада-ется в ведерко. Можно ли тут пенять на ловцов?.. Вся жизнь, получается, в ловле, к кому кто попадется… — Неторопливо поќшел на самый мысок к Гороховке.
За спиной Дмитрия Даниловича что-то зашуршало. Он оглянулся и увиќдел Настю, дочку Татьяны Носковой.
— Дядя Дмитрий, — заторопилась она высказаться, — маму на склад вызвали. За пше-ницей к нам приехали. Она и послала меня. Я сумею, сеяла в прошлом году.
Ноги у Насти были красные, как лапы гуся, синие спортсменки она деќржала в руке.
— Да ты, никак, бродом, — удивился Дмитрий Данилович, — машины ведь ходят до моста.
— Мама говорила, да я боялась опоздать.
Дмитрий Данилович спросил Настю, откуда приехали за пшеницей. Оказалось из Семеновского. В прошлом году шефы там пустили зерносушилку, такую же, какая у них ржавеет, но зерно после сушки оказалось невќсхожим. Горяшин и подсказал о пшенице, договорился с Александрой. Значит и горяшины где-то нужны грехи латать.
Старик Соколов появлению Насти не удивился. Она наискосок побежаќла к сеялкам.