За чаем разговорились о Глебе Федосеевиче. Порассуждали о колхозных делах. Как без этого — Великанов затем и приехал. Дмитрий Даниќлович попросил Андрея (так, по имени называл его Иван) написать о Тарапуне, Леониде Алексеиче. А о Даниловом поле, о севе льна, вовќсе не упоминать, чтобы не навредить делу.
Не стало деда Галибихина, а жизнь длиться. И он как бы зримо приќсутствует среди знавших его. Все идет от Начала, как и предусмотреќно самим Началом. И в каждом это единое тачало продолжается. Хоть какими кривулями не колеси по целине, а от наторен-ной Началом дороќги никуда не отойти. Начало — это тяга Земли и Провидение Неба. Все и в каждом держится в своей определенности. Конец — тоже Начало — точка на замкнутом круге, к которой приходят, и от которой отходят. О том и пофилософствовали Светлана, Андрей, Иван и вольным слушатеќле их рассуждений — Дмитрий Данилович.
3
У Дмитрия Даниловича планы складывались так: сам он приступает к севу в Куз-нецове, а Лестеньков готовит Патрикийку. Затем сеялки поќдаются Лестенькову, а Дмит-рии Данилыч переходит на прикатку.
Сеяльщиками в Кузнецово опять отрядили Старика Соколова, и втоќрым — плотника Захара. Но с Яковом Филипповичем приехала Татьяна. Захар, вроде бы с утра, после вче-рашнего опамятования Глеба Федосеевича, не пришел еще в себя.
— Соскучилась, Данилыч, по вольной работе, — сказала Татьяна с какой-то затаенной грустью. Глаза их встретились и Дмитрий Данилович смутился. Упрекнул себя в прегре-шении, что вот приятны ему слова и голос Татьяны. Отошел к Лестенькову, подъехавше-му на тракторе.
Старик Соколов говорил Лестенькову:
— Тебе бы, парень, на Даниловом поле денек за сеялками постоять. Утробой и по-чувствовать, где тряско, где вязко. Как по столу там едешь, а у других — то Колеса сеялки на хоботах виснут, то сами хоботы до земли не достают. Вот и жди тут урожая.
Татьяна как бы заступилась за Толюшку. Он-то поля не портит, за что парня ко-рить.
— То-то и оно, что пахарь пахарю рознь, т договорил Яков Филиппоќвич. — Не в укор ему говориться, а для резону.
Лестеньков от Кузнецова поля уехал в Патрикийку. Яков Филиппович поглядел ему во след, вроде бы чего-то жданного от него не услышал. Подошел к сеялкам, порадо-вался и попечалился вслух, что вот еще одна весна минует. Крестьянская жизнь так и от-меривается: окончил страду — ожидай новую. Попереживал о чем-то извечном и тут же-отвлекся от забот о деле:
— Попрошу вот Марфеньку печку пожарче истопить. Всласть и попарюсь а то про-сиверило в поле-то на юру, — сказал, как бы уже испытывая отдохновение от трудов, за-вершаемых по весне.
— Неужто в печке паришься, дядя Яков, — спросила усмешливо Татьяќна, — поди ведь, негром из нее вылезаешь.
— В печке, в печке, девка. А ты зубы-то и не скаль. Все мы в печќках парились, отто-го и большие они у нас. И не спроста это. Народ нутром пользу себе распознавал… А то опахабились, свое как срамќное высмеиваем. А опосля дивимся, когда наше у других появ-ляется. Улучшение сделай, а не плюй в старое, кади его не понял. — Яков Фиќлиппович вы-говорился и подобрел. — Банька-то у меня есть, ладная. Для сына и внуков. А для меня вот положительней печка, чтоќбы кирпичный и глиняный дух тело здоровил и всякую черноту из тебя вытягивал. Вот сын предлагает в самой баньке такую печку смастерить, чтобы вольно в ней веником махать.
С настроением скорого завершения сева и встали за сеялки на стаќром моховском кулижном поле.
Как и полагал Дмитрии Данилович, закончили сев до полдня.
Сели втроем в кабину трактора. Легкость на душе. Одна из мужицких забот позади.
Татьяна развеселилась.
— С вами и не споешь, — озорно поддразнила она пахарей. — Минуло время, когда и поля с песнями шли и с песнями уходили.
— А и запевай, коли охота есть, — подзудил ее Старик Соколов, — и подхвачу, могу еще… — Тыльной стороной ладони правой руки приподнял, бодрясь, белую бороду. — Толь-ко постаринней выбери, нынешние в памяти не держатся. Слов о нашей жизни в них нет. Без трогательной чувствительности, вертлявые, как воробьи. Смотришь по телевиќзору — по-заячьи прыгают, по-лисьи хвостом вертят, руками машут, как прежние ветряки в пус-том поле, все наружи, без нутра. Надрываются и топорщатся ровно петухи, чтобы переку-карекать друг друга.
— А я старинных не знаю, — смеялась лукаво Тавьяна глазами, — не бабушка ведь… Мало поют-то нынче, голоса на ругань уходят. Да и кому петь-то. И с какой радости. Ра-боты веселой не стало, мужики с бабами порознь за бытылками горюют… Вот плотники разве что когда разохотятся…
— Язва ты, Татьяна, — буркнул Старик Соколову. — Зубы-то востры, вот язык и щеко-чут.
Татьяна расхохоталась. И ровно нарочно сверкнула белыми зубами. Лицо смугло зарумянилось, глаза заискрились.
— Слышала вот как в новом срубе тянули "Шумел камыш"… Бревна и гнулись. Сте-на-то и вышла кривой в детском садике. И еще песня у вас ходовая: "Вот умру, похоро-нят…" Да "По чарочке, по маленькой, чем поят лошадей".
Яков Филиппович посерьезнел, нахмурился.