— Во, во, — Яков Филиппович вроде важное что высмотрел. Поставил на блюдце чашку, и как кого-то невидимого предостерег жестом правой руки: — Базар, он мужика жизни учил… Любознатец что-то там всегда выглядит, и свое лучше поймет, душа-то и воззовется по добќру к хорошему. Одному продать свое надо, другому купить, какой в том грех, в рот те ухи… — И вроде чего опасаясь, смолк на своей присказке.
Когда сидели в староверской обители, не разу из уст Якова Филиппоќвича не выпа-ло это его "в рот те уши". А тут, как бывало на совеќщании, спрятался он за свою приго-ворку. Если уж комната, устроенная не по своему ладу, толкает к опасению и окорачивает высказ, то что же происходит в дуле пахаря-сеятеля, когда перед ним, куда не повернись, не его мир. И слетает с изумлением с языка, как зачурание: "В рот те уши, лукаваму коли на руку".
Марфа Лукинична повоспоминала еще с грустью о жизни в пору ее деќвичества, как о постройке, сгинувшей при пожаре. И как бы смирилась:
— Да что говорить-то, о чем уж… И деревни своей нет, только поќмин один. И как без церкви не бывает батюшки, так и без деревни муќжика хозяйского. — Как-то принужденно умолкла, ну тут же оживилась другим воспоминанием, что сапожник ихний деревенский, Федос, в саќмом Питере прославился.
— А за кожей-то на подошвы к нам приезжал, — досказал Яков Филипќпович, — к ста-роверам сухеровским Соколовым. Тысячи людей модно одевала мастеровитая деревен-щина. Образчики-то и теперь заграница нередко с нас прежних берет. А у самих нынеш-них все из рук валится. — Яков Филиппович вскинул пушистую снежную голову, умилил-ся. — Колодочки-то мастера сами выделывали, тоже из нашего, особого сорќта дерева. На-рисует ножку, по картинке и выстраќгивает… Дай ты волю — фабрики бы ладные завели, духом образоваќлись, не в показ один и жили бы. И технологию, как ныне говорят, свою улучили для всего мира годную. В деревнях, по селам, ум и талант державы копился, из земли рос и в человека входил. А тут пыќтливого мужика, кому не лень, в хвост и гриву лупили, в дугу гнули, в рот те уши. Прости господи, в гнев вот вводишься.
Марфа Лукинична как бы смягчила разговор смиренным словом:
— Да что и говорить, чего ждать, коли к делу рук не протяни. — Стала угощать Ива-на.
Как бы обиженные мирским неладом, перешли на разговоры о своем домашнем. О пчелах, какой нынче мед будет, о ягодах, о вареньях пользительных, целебных травах, за которыми родня городская приезжает. Яков Филиппович допил чай скорым глотком, опустил руки на скатерть. И как бы опираясь на них, медленно поднялся, переведя взгляд на Ивана.
— Пойдем-ка, Ванюша, заглянем еще в мою келейку-обитель. Я тебе шубейку пра-правнучкину покажу. По парижским картинкам сшил. Ненароќком заграница на москвичке увидит, так и мое там переймет.
Иван поблагодарил Марфу Лукиничну, встал. Когда вновь входил в келью, обратил внимание на дверь, как она легко ходит на кованых петлях, выделанных дедом Галибихи-ным. "Вроде вход в тайны тайн", — подумалось.
— Сшил шубейку-то из своей овчины. Нашу простоту с новой модой и скрестил. Так вот и одеваю сухеровских москвичек… — Говорил, вроќде секреты ведал. — Так что шель-мовки делают, на мои одежины иностќранные ярлыки лепят… Вот как себя-то, и свое лю-бим, дорожим, горќдимся. А за что нас тогда другим ценить-уважать?.. — Во всей фигуре старовера, прямой спине, заволосенном затылке, голове, как бы выќказывался безобидный упрек и ему, Ивану, колхозному инженеру. "Не тебе, вишь, сегодняшнему такое говорю, а верю в тебя завтрашнего. Выдюжить должен, как вот и я, старовер, выдюжил, и оберег ремесло родовое свое для будущего себя…" Внутренним голосом это Ивану и подсказыва-лось. И Яков Филиппович, как бы угадывая мысли Ивана, качнул бородой в знак согласия, усмехнулся, добродушно: — Время-то свое и для заморских ярлычников настанет. Вспом-нят проќделки, и устыдятся, как сраму на себе, — глянул вверх, вроде в какую-то даль. — А пока вот мы какие, в заграничном ходим, в таком, чего и в Париже не увидишь… Я, греш-ным делом, ярлычок свой на шелке русской вязью вышил. Баской получился, побаскови-тей заграничного… Пускай вот и полюбуются, поразгадывают откуда он…
За разговорами Яков Филиппович подошел к задней стенке своей кеќльи, где были вделаны шкафы с незаметными створками. В одном из них и хранилась правнучкина шу-бейка. Достал ее и положил на большой портновский стол. Раскинул полы вверх мехом.
— Вот сюда чужой ярлык и пришпандоривают генеральские детушки к сшитой дре-мучим дедом одежине: мы заграничные.
Шуба была мягкая, и не скажешь, что из овечьей овчины. Верх коричнево-сизый с синью. Секрет мастера в подборе коры, кореньев, камќней цветных для дубления и окра-ски. Умелец до всего сам доискивался. Не брезговал и распознаванием чего-то загранич-ного.
Яков Филиппович привычным жестом огладил волосья бороды и этим снял вроде как тяжесть с себя. Поведал о другом.