Дмитрию Даниловичу не верилось, что рубка бора начата с согласия лесничего. Колосову, бывшему колхозному леснику, лесничий накаќзывал особо следить за красным бором, оберегать каждое дерево.
Старик Соколов переждал, молчаливо глядя в землю. Григорьич, помедлив, тяня время, решил закурить протянул было пачку сигарет Якову Филипповичу, но тут же убрал руку, вспомнив, что старовер от курильщиков отворачивается.
— Ехали бы, Григорьич, уж коли так, обратно, — сказал тихо Яков Фиќлиппович ка-зенному лесорубу. — Если что, на меня и сошлись: не дал старовер, такой сякой, сосны ва-лить, Московой грозился, постановлениями партий и правительства стращал. Есть они та-кие… Я-то и стерплю, глядишь, и уляжется, выгородишься и ты.
Григорьич не ответил. Как бы отвлекаясь, щелкнул зажигалкой. Яков Филиппович поотодвинулся от дыма… Плотники и механизаторы тоже дружно закурили, тем отстраня-ясь от действий и мыслей. Следили за Стаќриком Соколовым и Григорьичем… Поссорься они, подними крик — и пошли бы две темные силы страшной оравой друг на друга.
— А для какой надобности бревнышки-то, Григорьич?.. — Вроде как из своего плот-ницкого интереса, и в то же время дружески, по-свойсќки, спросил Яков Филиппович.
Вопрос этот Григорьича подиспугал. Он зырко поглядел в сторону Воќроны, заогля-дывался. Хитрить перед Староверской бородой было стыдно. Молва все равно прокатится и правда выявится. Но как признаться в том, о чем и сам стороной узнал. И Григорьич пожал плечами вместо ответа: понимай как знаешь. Носком ботинка шевелил опавшую с живых сосен хвою. Яков Филиппович не стал допытываться, сочувствуя старому знаќкомому. Дело ясное, каждый ныне ходит под кем-то и от кого-то береќжет чей-то секрет. Поганенько, но стерпливается. Жить-то иначе как? Ты ведь не сам при своем деле, а что-то вот в темноте делаешь. Порок за закон загнан, как невольник за забор.
Старшего лесорубов все же задело укоризненное молчание Старика Соќколова, Ста-ровера и Коммуниста во Христе. Может в ярость глухую ввело в нем "того" себя, "второго я", что живет тайным наследником в душе каждого. Какому чину и как уцелеть без двух ликов. Это стало такой же невозможной возможностью бессмысленности, как верующему жить без уверования в царство небесное.
— Смелый ты человек, Яков Филиппович, и святой, — вымолвил Григоќрьич, глядя все так же в землю. В нее можно, она взгляд любого покаянного примет и не отвергнет. И защитно спрячет. — Хорошо так-то вот, со стороны, на все глядеть и рассуждать, а коснись лично, так ты уже и не ты. И нет тебя-то самого за делом, которое делаешь.
Последними словами Григорьич и выдал себя с головой. Да и только ли о себе он сказал. Свой страх, да и совесть, он прятал за страхом того, кто над ним. За спину уже пошире своей. Так все и держится на своих местах при трепетном страхе перед главным демиургеном, над которым уже как бы никого и нет, кроме… И все же вольная по природе божья душа воскресится, возжаждав истины. Этого вот и бойся человекобог… Не твоя душа, так деток твоих выйдет к свету. Как день неминуемо настает после ночи, так и она, поблуждав в темноте рабства, выпрастываетс на волю.
Антон Ворона, посвободней тут всех остальных, успевший уже в насќмешливых вы-сказах что-то поведать Симке Погостину и Тарапуне, погќлядел на своего старшего сочув-ственно и жалостливо, и вместе осудно, кивком головы как бы досказал невысказанное: "Так вот и живем". Тарапуня и Симка тоже глянули в сторону Григорьича, говорившего со Стариком Соколовым. Все, и лесорубы, и колхозный люд, невольно сочувсќтвовали брига-диру лесхозовских рабочих. Не сам по себе он пагубное вершит, а ответ-то и за себя, и за других, надо держать ему. И тут вот тоже надо решать ему, как поступить. Тех-то, по-славших его сюда за руку не схватишь. Скрытен человек, и доброе, и порочное ловко в себе невысказанно держит. Что-то в самой душе, а что-то и на поверхќности, под наружной оболочкой, вроде под нательной рубашкой терпится зуд. И начинает свыкаться с самим таким. Так вот и возрастает тварная особь без богочеловеческого в себе.
Григорьич боковым своим зрением ловил настырные взгляды в его сторону Тара-пуни и Симки Погостина. И ожесточился на них и на Ворону. Но больше всего на Симку, скалившемуся во всю свою рожу. Вот уже и враќжда уготована, схватка не знамо и за что. Вроде бы все из одного обќщего кубла, только и разницы, что вылезли на Божий свет каж-дый по своей норе. И вот глядим враждебно друг на друга в сбавленном братќстве общего счастья.
4