В верхушках сосен над головами прошумел игривый ветерок. Лес тоже как бы по-дал свой голос. Люда сделала два коротких шажка от пилы. В синей кофточке, красном платьице — птаха в вечном бору. Передохќнула, прижала руки к груди.
Саше случалось знавать и печали:
Плакала Саша, как лес вырубали,
Ей и теперь было жалко до слез,
Сколько тут было кудрявых берез!
Там из-за старой нахмуренной ели
Красные гроздья рябины глядели,-
Там поднимался ивняк молодой,
Птицы царили в вершине лесной,
Понизу всякие звери таились…
На девчушку глядели взрослые дяди, как глядит умиленный крестьяќнин на зверь-ка, выскочившего на скошенную луговину. Девчонки и мальќчишки сжались: только бы Людка не сбилась. Поэму они знали. Городсќкая бабушка Люды и Оли — учительница ли-тературы… Оля ерзала, что Людка переврала: красную калину, заменила рябиной, вместо "дубняк" появился "ивняк"… В молодом ивняке в Гарях у ребят была построена игрушеч-ная деревня. Людке и запало — ивняк…
Старую сосну сперва подпиляли,
После арканом ее нагибали…
Оля ахнула, всплеснула руками… Но Антон подал знак, чтобы не возникала.
И навалившись плясали на ней,
Чтобы к земле прилегла поплотней.
Так, победив после долгого боя,
Враг уже мертвого топчет героя…
Ворона взмахнул руками, лесорубы насторожились. Люда смолкла. То ли сбилась, то ли на этом хотела кончить чтение.
— А мы вот преступней прежних мужиков, — не сдержался, выкрикнул Ворона. — Корыстники…
Старший лесорубов, Григорьич метнул на него гневный взгляд, но Воќрона не внял острастке…
— На дачку, на теремок, плачущие сосенки намечались. За икорку там, за рыбку красную. Ботиночки, кожаночки… Кому что… А нам премия из государственной мошны…
Лесорубы как посторонние ухмылялись. Ворона им нравился. Выходки его их не задевали. Григорьич, облеченный ответственностью, не сдерќжался, прикрикнул на Воро-ну:
— Ты трепало-то свое попридержи, работничек…
— А чего попридержи-то, — осмелился высказаться один из лесорубов, сутуловатый, медлительный с виду работяга, — аль не правда…
— Первый раз что ли, — последовал и другой голос, — сколько их, домиков-то новень-ких, шишкам разным срублено. Лес-то для них даровой, даже вот и не казенный…
Молва ходила, что районные власти колхозным лесом вольно распоряжаются. Кол-хозным, как у врага отвоеванным, можно.
Лесоруб в грубой брезентовой куртке, все время вроде как скучавший, молча, тро-нул кепку за широкий козырек, поправил ее на голове и попросил Люду:
— Ну, а дальше-то как там, милая, что было?..
Люда замялась, выручил Ворона:
— А дальше, — сказал он, — как с лютым врагом расправились и бросили. Прочитал яростно, скорбно:
Кончились поздно труды роковые,
Вышли на небо светила ночные.
И над поверженным лесом луна
Остановилась кругла и ясна;
Трупы деревьев недвижно лежали;
Сучья ломались, скрипели, трещали.
Жалобно листья шумели кругом.
Так после битвы, во мраке ночном
Раненый стонет, зовет, проклинает.
Ветер над полем кровавым гуляет —
Праздно лежащим оружьем звенит,
Волосы мертвых бойцов шевелит.
Тут как раз к этой лесной эстраде и подъехал автобус. Из него выскочил посыль-ный, молча развел руками. Григорьич ни о чем не стал спрашивать его. Дал знак лесору-бам, чтобы шли к автобусу.
Под Божьей волей.
1
Ворона поднял свою "Дружбу", валявшуюся возле пня спиленной сосны. Махнул, как бы на прощание рукой мальчишкам и девчонкам, стоявших у стволов охраненных ими сосен, и пошел за другими лесорубами.
Никто из лесорубов не был рассержен на то, что им не дали вырубить моховский красный бор Устье. И внутренне не укорены осознанием, что пытались свершить нелад-ное, словно бы соблазном темных сил были втянуты в аферу. И теперь, вырученные пра-ведной рукой, без вины уходили с места преступления. Свершалось что-то неподвластное житейскому человеческому разумению "не по чьей вине". Отчего такое случилось — не хотели задумываться: "не наше дело". Поговорили безучастно с защитниками "своего", даже вот и развлеклись, и тоже по команде домой.
Дмитрий Данилович спросил себя: "Как же они так уезжают, ровно с прогулки праздной?" Было неловко и за лесорубов, и за себя. Благодарить друг друга было не за что, но все же… Тень недоброжелательства оставалась, забыли и попрощаться. "Недруже-любие можно смирить Правдой, — подумалось тут же, — но Правды надо все хотеть".
Сам он в объяснение с лесорубами не вступал. "Осторожничал вот что ли?" — уяз-вил себя. Яков Филиппович разговор вел. Совестил не обидным словом работный люд. Но вину-то свалят на прежнего заместителя председателя, захотевшего быть хозяином, даже вот и леса. Скажут: "Корень народ на смутьянство поднял". Перепалки открытой друг другом все же избежали. Лесорубы вроде как по доброй воле покинули бор. Но каша мо-жет завариться: как вот "там" взглянут. Что и кто верх возьмет — разум или каприз какого-нибудь ответственного демиургена. Вот от чего судьба наша зависит, не от праведности, а от того, "как взглянут".