Возникла и затягивалась недомолвка, сковывая всех, как мороз гладь озера. Лесо-рубы, каждые затаенно в себе, понимали, что им надо уходить, и ждали такой команды от Григорьича. А он не решался подать такую команду, машина с посыльным не возвраща-лась из лесхоза. Как вот и что там велят. Могут и приехать. Все и сидели в замороченном ожидании. Мальчишки и девчонки, словно в торжественном каќрауле, стояли пионерами у своих сосен. У них одних и была вера без сомнения в правильности своих поступков… Художник быстро чирикал в блокноте, как он потом скажет, ловил души, выглядываюќщие из тела. Что ни человек, то характер, тип. А когда приехали в рощу и начали валить сосны — была всего-навсего одномастная толпа. Будто одно тело со многими головами и руками. Но вот то, что в этом теле неосязаемо и невидимо, — душа, никогда одинаковой не может сделаться. Она в особые моменты по своему у каждого и выказывается. Хуќдожник и увидел сейчас, как душа, сметенная и выглянувшая из тварного тела, волнуется и хочет быть в правде.
Ворону развеселили вынужденные и молчаливые выжидания людской маќссы, рас-слоенной какими-то пустыми интересами. И он высказал громко, поддавшись своим мыс-лям:
— Вот приедет барин, барин нас рассудит… — Причем слово "барин'' выделил инто-нацией и голосом, как бы с большой буквы произнес.
В его сторону повернулись головы и лесорубов, и колхозников. Симка Погостин громко рассмеялся. Ребятишки возле сосен зашевелились. Остальные, взрослые мужики, как бы и смирились с тем, что кто-то должен приехать и рассудить. Лесорубы, конечно, без слов согласятся с любым рассуждением барина. А вот колхозникам как быть, если буќдет веление сносить бор?.. Протестовать?.. Нынче вроде и можно с тихостью, конечно. Как бы со ссылкой на какие-то положения или заќкон, затененные демиургенами.
Ворона, будто устав сидеть, с насмешливой веселостью встал, перешагнул через ствол сосќны и сказал:
— Есть вот у Некрасова поэма такая о рубке леса. В школе ее когќда-то учили… Пла-кала Маша, как лес вырубали. Что-то похожее и у нас тут:
Вдруг мужики с топорами явились —
Лес зазвенел, застонал, затрещал.
Заяц послушал — и вон убежал…
Лица лесорубов расплылись в вольной улыбке. Старик Соколов в каќком-то задоре, процедив сквозь пальцы правой руки волосья своей боќроды, мотнул голове. Вороне:
— А ну-ка, ну-ка, парень, намекни, намекни.
— Да ты, Ворона свои стихи нам прочитай, — подзудил Симка Погостин. Старик Со-колов поощрительно улыбнулся: "Можно и свои". Художник, рисовавший в это время как раз Ворону, тоже попросил прочитав свои.
Стихи Антона Вороны как раз на днях появились в тоненьком журнале. Своя рай-онка "Заря коммунизма" его уже не печатала, Горяшин запретил. Ворона замялся. И ска-зал, как бы согласия попросил:
— Прочту… А какие не напечатали, можно?..
— А отчего же нельзя-то?.. И давай, прочитав нам, коли там слуќшать не захотели, — сказал один из лесорубов, — мы и посќлушаем.
Ворона выступил на более видное место.
— Ну, если что… — недоговорил. — Одним словом, стихотворение "Русь" называется. Или — мы полувчерашние. Нечто вольное, свое. — Еще сделал два шага вперед, кашлянул и прочитал:
Приоткрылись к звездам ворота,
И беда теперь у нас не та,
Когда мы лежали на печи
И боками грели кирпичи.
Топает по небушку берестово Русь,
Лапти плесть для ангелов не берусь,
Их бы нам в музеях оберечь,
Чтобы знать откуда что, беречь?
Нас во славу берегли баловники,
Мы для них вязали голики,
Вполусилы чистили фасады,
Получали грамотки-награды.
Под крамолой выбивались родники,
И тянулись к свету разума ростки,
Дух томила неуемная тоска,
Вдаль от хлебушка катила мужика…
Отыщите во свободе русский свет,
Распустите путы кованы на нет,
И раскроется вам разум навека,
Во крамоле уличенном мужика.
Святу Русь не оскопит чума,
И растает перед ликом тьма.
Благовестью в храм взовут колокола.
Стань ладья послушной своего весла.
Лесорубы остались с полуоткрытыми ртами. Григорьич, единственный среди них коммунист, недовольно поморщился, покосился на Ворону, но промолчал. Остальным стихи вроде бы и понравились. Но как вот к ним отнестись, что еще "там" скажут. Думы-то вроде и ихние, но не для огласки. Пооглядывались на Григорьича, на художника. Сим-ка Погостин с Тарапуней тоже тихо сидели. Крамола… Тишину нарушил художник, Анд-рей Семенович:
— А ты, Антон, пиши, не бросай это дело. Не гляди на то, что не печатают, придет время, напечатают… Что душа велит, то и пиши.
На бревнах задвигались.
— Да и что там, мы вот тоже вроде как голики вяжем. И есть те, которые это… яви-лись. А кто-то из тех же, из нашинских, и в неќбо улетнул. Значит, не дурак он, мужик-то.
На Дмитрия Даниловича глядела Люда, не спускала глаз, волновалась. Он улыб-нулся внучке. Она отошла от своей сосны, встала возле "друќжбы", брошенной Вороной, сказала:
— Дедуля, а дедуля. Можно я прочитаю и Некрасова, что о лесе?..
— А и почитай, — послышались голоса, как облегчающий вздох, при гнетущем ожи-дании раздорной размолвки.