Здесь острова, которых я до этого на картах ни разу не видела, целые архипелаги, запрятанные в складках океана. И глубоководные создания – предательские щупальца кракена, скользящие под волнами, рыскающие в северных водах… Я удивленно моргаю, глядя, как меняются течения, как движутся еле заметные контуры приливов. Это карта буквально живая. Сколько же в ней скрытых тайн. Сколько мест, о которых не знает дозор.
Я очерчиваю пальцем Розвир, с предельной точностью отмеченные изгибы зазубренных скал. Это ценный дар. Такое необъятное знание – это сила. Залог не просто выживания Розвира, а его процветания. Но я понимаю, что мама имела в виду. В руках дозора, и не только, она может сгубить нас всех.
– Но как ей удалось принять человеческий облик? – спрашиваю я. – На вас она была совсем не похожа.
– Она заключила сделку с ведьмой. За два пузырька своей крови: один ушел на карту для тебя – долгожданной дочери, – а второй на человеческий облик. И потом еще по пузырьку отсылала каждый год в Арнхемский ковен. Разумеется, у каждого заклятия своя цена. Твоя мать приобрела человеческий облик, но от жажды так и не избавилась.
Я дрожащими руками складываю карту с письмом и убираю их в мамину книжку. А потом прячу на законное место, к самому сердцу.
– Это просто…
– Омерзительно? – посмеивается сирена и, присев на корточки у воды, смотрит на свое отражение. – Такова природа вещей. В этом наша сущность. Ей следовало знать, что ведьминские чары не обходятся без проклятия. Она каждый день жаждала вырвать сердце твоего отца. И когда уже была не в силах противиться голоду, ей ничего не оставалось, кроме как уплывать в океан на охоту. Лишь это утоляло жажду.
Меня передергивает, и я обхватываю себя руками.
– Но у меня ведь этой жажды нет.
– Нет, – вздыхает сирена, – ты слишком похожа на человека.
Я умолкаю, и между нами повисает тишина. Столько воспоминаний предстоит пересмотреть и переосмыслить, столько всего я раньше не понимала…
Я никогда не понимала, почему она уходит от нас и куда. Отец, выходит, тоже ничего не понимал? Или же он знал, зачем она отправляется в море? В ее отсутствие отец укладывал меня спать и рассказывал на ночь сказки. Но ни разу не нашептывал мне легенд о сиренах. Впервые я о них услышала от мореходов, и то не очень-то в них поверила. Возможно, отец ждал, чтобы мама сама передала мне это знание. А потом, после ее гибели, слишком боялся, что я все выясню и тут же уйду, даже не оглянувшись.
– Мне надо возвращаться. Моего отца…
– Мы знаем. Схватили дозорные.
Я киваю и отвожу взгляд.
– Больше у меня никого не осталось.
Не успеваю я и глазом моргнуть, как сирена подбирается вплотную. Она берет мои руки в свои, и я ощущаю на ладонях ее мягкую, склизкую кожу. Взгляд ее переполняет печаль и что-то еще. Как будто даже любовь. Но такая свирепая и своенравная – совсем не то, к чему я привыкла. Я видела такую лишь в глазах матери, вдруг вспоминаю я с содроганием, тогда, когда мы вместе уплывали в море.
– Если будет нужно, мы всегда к тебе придем. Я ни о чем не жалею так, как о том, что мы не успели спасти твою мать, – говорит она, и голос ее напоминает битое стекло или бурю посреди океана. – Ты не одна. И никогда не будешь одна. А эта карта… береги ее. Люди и ведьмы при взгляде на нее увидят лишь пустой пергамент, но кто-то может и знать, что именно она из себя представляет.
По щекам бегут слезинки, и я вздрагиваю от глухих рыданий. Сирена стискивает мне руки, и мое сердце, ранимое людское сердце, рвется на части. Сделав глубокий вдох, я закрываю глаза и даю себе время все это усвоить. Осознать в себе эту новую сущность.
А когда открываю глаза, сердце мое уже излечилось и приспособилось. И почему-то я уже не чувствую себя такой потерянной.
– Спасибо, – говорю я. – Спасибо за все.
Я прощаюсь с сиреной и уплываю тем же путем обратно к шхуне. В боку ноет открывшаяся заново рана, которую я получила еще во время недавнего кораблекрушения. Я ощущаю на себе тоскливый взгляд сирены, наверняка выискивающий сходство. Со своей сестрой. Моей матерью. Я все еще не могу до конца осознать, чем я на них похожа, по крайней мере отчасти. Их чувства не похожи на людские родственные чувства; их любовь иная.
А я не из их числа. И никогда одной из них не стану. Как и мама, покинувшая это тихое, но заставляющее не терять бдительности место, ощутив, что ее место не здесь, а на суше. И все-таки я знаю, что могу на них положиться. Эта простая истина отзывается в глубинах души, и я понемногу ее принимаю. Когда все закончится, когда отец и Брин окажутся на свободе, я смогу постепенно в себе разобраться. Распутать эти две части себя, чтобы они слились уже в целостный образ.
