– Да. И надеялась, что ты тоже когда-нибудь сюда доберешься. И что тебе это поможет разобраться в себе.
Я киваю и подхожу к сверкающему водному бассейну посреди пещеры. И воображаю, как мама тут плавала. Свободная, совсем еще юная, с горящим любопытством тянувшаяся к людям, на сушу. И к чему привело ее слепое доверие.
– Ты знаешь, кто ее убил? Кто из охотников?
Сирена мотает головой.
– Мы видим их не так, как вы. Для меня они либо живые сердца, либо мертвые. Но должна тебя предупредить: кто бы ее ни убил, наверняка позарится и на твое наследство. Наверняка он знает о тебе, о том, кто ты такая. Открыв сундук, ты найдешь то, что ищешь. Но… возможно, дорого за это заплатишь.
Я оборачиваюсь на сирену, и она кладет сундук на стол. А рядом – мой клинок от Агнес. Выказывает мне доверие, догадываюсь я. Решившись вверить мне клинок и что бы ни было в сундуке.
– Одна из сестер принесла.
Металлическая инкрустация поблескивает завихряющимся узором, словно внутри течет жидкое пламя. Сундук зовет меня, точь-в-точь как мамин рисунок в книжке. Так явно, будто пальцем манит. Я протягиваю руку, прикасаюсь к деревянной крышке, и она становится теплой.
– Это ваш язык? И мамин?
– Да. Так выглядит на нашем языке твое имя. Она сама его вырезала.
Я сглатываю, но в горле все равно встает комок, стоит представить, как она сидит здесь, под водой, и вырезает мое имя на своем языке, чтобы я однажды его обнаружила.
– Но как мне…
– Кровью, – шепчет сирена. – Сундук откроется от капли крови, но только твоей.
Я киваю и, нащупав клинок, выставляю над сундуком указательный палец.
– Всего одна капля?
– Она заказала его ведьмам из собственной крови. Из магии, которая текла в ее жилах. Но тут нужна еще и человеческая кровь, кипящая в твоем сердце.
Меня бросает в дрожь от упоминания того, за счет чего живут сирены. За счет чего жила и мама. А именно – человеческой крови, кипящей в человеческом сердце.
Я делаю продольный надрез, не доводя клинок до подушечки пальца, и жду, чтобы на коже набух шарик крови. Сирена принюхивается и сознательно отступает на шаг. Потом еще на шаг. Я мельком оглядываюсь, но по лицу ее ничего не разобрать. Не могу различить ни голода, ни жажды.
– Приложи палец к сундуку.
Я слушаюсь и прижимаю палец к холодному металлу. От соприкосновения с моей кровью металл вдруг загорается. Я резко отдергиваю руку и отшатываюсь, а сундук охватывает бледное пламя.
– Что такое? Я не понимаю. Нет!
Сундук у меня на глазах рассыпается в прах, и металл стекает по краю стола. Я подхожу поближе; сердце в смятении так и заходится. Но сирена хватает меня за запястье, и пальцы ее оказываются гораздо сильнее, чем выглядят.
– Доверься наследию.
В считаные секунды от сундука остаются лишь угли и раскаленный металл, приплавившийся к столу ветвистым узором. Но среди всего этого пепла я различаю два сложенных листа пергамента, один в другом. Я осторожно, с трепетом подбираю пергамент. И разворачиваю тот, что поменьше.
– Это письмо. Для меня.
Я поднимаю взгляд, но сирены уже след простыл. Она нырнула в воду и оставила меня в пещере, чтобы я могла открыть свое наследие в одиночестве. Усевшись на земле, я растерянно смотрю на письмо и узнаю изящную манеру письма, прекрасный мамин почерк.
