– Может, мне тогда не торопиться со спасением. Вдруг понадобится больше времени, чем я рассчитывал…
– Так нечестно.
– Но мы о сроках и не договаривались.
Я сокрушенно вздыхаю. Он прав. Тут я просчиталась. Но даже если я скажу про карту, поставит ли это меня под угрозу? Он спасет меня лишь для того, чтобы перехватить у Реншоу?
– Ладно, – выпаливаю я и потираю виски.
Выбираю объяснение поубедительнее, настолько близкое к правде, чтобы ни в чем не соврать. Лишь опустить кое-какие детали.
– Мама оставила мне записную книжку с рисунком в виде восьмиконечной звезды. А по контуру звезды шли координаты. Поэтому мне и понадобилась команда. Чтобы поскорее добраться на место и найти то, что она мне оставила, в надежде… – Я сглатываю и отворачиваюсь.
– Я слушаю.
Он протягивает руку и невесомым касанием оглаживает мой подбородок. Его прикосновение отзывается по всему телу. И кровь одновременно распаляется и стынет в жилах.
Я ловлю его пальцы в кулак и впиваюсь в него взглядом.
– В надежде спасти отца и дорогого друга от виселицы.
Он хмурит брови и отводит руку под моим пристальным взглядом.
– Но предмет, который я нашла в пучине, их не спасет. Это не нож и не винтовка, не яд, которым можно опоить дозорных. А всего лишь пергамент. И прочесть его, как я уже сказала, могу только я. Что делает его скорее проклятием, нежели даром. И в некотором смысле лишает всякой пользы. Жизни родных мне на него не выменять. Я могла бы сбыть его тайны, которые Реншоу не удалось раскрыть с помощью моей крови, но я в плену на ее корабле, отец далеко, а всего через несколько дней он уже… будет уже слишком поздно.
Юноша некоторое время молчит, наблюдая за мной. Потом вздыхает и отходит на шаг, оказываясь наполовину в тени.
– Если это дар сирен, твой пергаментный лист, то никакое это не проклятие. Он гораздо ценнее, чем ты можешь вообразить. – Юноша мотает головой, и на губах его играет легкая улыбка. – Будь начеку. Не выдавай своих секретов Реншоу и ее сыну.
Не успеваю я припереть его к стенке с вопросом, когда он собирается меня вызволять, как он уже скрывается за теневым порогом.
Я опираюсь на бочки и, потирая запястье, кое-что осознаю. Он так и не назвал свое имя. Ни на Энноре, ни сейчас, на борту корабля. А сам при этом мягко, ласково звал меня Мирой, как будто нарочно подманивал, чтобы дознаться про карту, оставить у меня на руке свою метку…
Хотя я тоже не представлялась.
– НА, ПЕРЕОДЕВАЙСЯ.
Я отхожу, и мне кидают под ноги охапку вещей. Громилы Реншоу хлопают дверью, и я снова остаюсь одна в гнетущей тишине. После встречи с капитаншей прошел уже не один час, и по моим подсчетам – если я не провела без сознания дольше, чем думаю, – у меня остается всего четыре дня. Четыре дня и четыре ночи на спасение отца и Брина.
Я вздрагиваю и оглаживаю рубашку. На мне до сих пор та же одежда, в которой меня схватила Реншоу. Она уже слиплась с кожей, задубела и промерзла, так что, глядя на ворох вещей, я понимаю: придется подчиниться. Хотя бы в чистое переоденусь.
Я поднимаю с пола оставленное мне платье и морщусь при виде безвкусной золотой вышивки, тяжеловесной ткани, украшенной бисером. Это бальное платье, явно сшитое для пышных светских приемов на материке. А не на борту корабля. В нем даже передвигаться будет тяжело, не говоря уже о том, чтобы сражаться, если вдруг придется.
Тяжело вздохнув, я подхватываю с пола узкие вечерние туфельки, убранные мелким жемчугом, и нижнее белье под платье. Все выстиранное, и мне приходит в голову, что вещи, наверное, краденые. Скорее всего. Тут в дверь стучат кулаком, и по чьему-то приглушенному ворчанию я понимаю, что лучше поторопиться.
Я переодеваюсь, и с каждым движением желудок все больше урчит. Все это время я почти совсем не ела. Мне давали только воду и пару зачерствелых корок хлеба. Реншоу, видимо, нарочно морит меня голодом. Дожидается, когда я сломаюсь и помогу ей с этой чертовой картой.
Только я кое-как влезаю в эти нелепые туфельки, дверь открывается, и в комнату заходят двое головорезов Реншоу. Один худощавый, с презрительной ухмылкой и реденькими волосами с проседью; а второй в плечах такой широкий, что едва проходит в дверь. Над бледно-серыми глазами нависает бровь, сужая их до крошечных щелочек. Именно ему Реншоу приказывала перерезать мне горло. Я сглатываю и стараюсь не выдать свой страх, когда он больно хватает меня за руку и снова тащит по коридору в каюту к Реншоу.
Встречают меня музыкой: шарманка на столе выводит тоненькие, писклявые трели. И комнату наполняют играющие на повторе дребезжащие звуки. Я быстро осматриваюсь и замечаю накрытый стол, отполированные столовые приборы и свечи. Накрыто тут на пятерых, но я пока почему-то одна.
– Я решила, почему бы не устроить небольшой званый ужин, – заходя в каюту, говорит Реншоу.
Я резко оборачиваюсь и вижу на ее губах подобие улыбки, самую малость не дотягивающей до усмешки. Капитан смахивает с безупречно черного бархатного пиджака невидимую ворсинку и садится во главе стола.
